– Подписывай, Ира. Я уже всё заполнил: пансионат для твоей матери и заявление на мою временную регистрацию, – Константин подвинул к ней ручку через кухонный стол. – В этой квартире должен быть порядок, а не старческий склад с подозрениями и таблетками.
Ирина Сергеевна не взяла ручку. Она смотрела на бумаги. На столе лежал паспорт Валентины Петровны, её полис, пенсионная карта и распечатанный договор с частным пансионатом. Внизу стояла пустая строка для подписи дочери.
– Ты взял мамины документы из её комнаты? – спросила Ирина.
Константин раздражённо откинулся на спинку стула. Ему было пятьдесят два, но в такие минуты он говорил с ней так, будто она провинившаяся школьница.
– Не взял, а навёл порядок. Твоя мать совсем выжила из ума. Сегодня она снова сказала, что я рылся в её шкафу. Сдавай её в лечебницу, пансионат, куда угодно. А я наконец оформлю регистрацию и займусь нормальной жизнью.
Из комнаты вышла Валентина Петровна. Ей было семьдесят два. Невысокая, аккуратная, с короткой стрижкой и старым блокнотом в руке. Она остановилась в дверях кухни и посмотрела сначала на паспорт, потом на дочь.
– Я не подписывала согласие, – сказала она.
– Вас никто и не спрашивает, – бросил Константин. – Вы уже сами не понимаете, что творите.
Ирина подняла глаза.
– В моей квартире спрашивают. Особенно когда речь о моей матери.
Константин усмехнулся и постучал пальцем по заявлению на регистрацию.
– Твоя квартира, твоя мать, твои правила. Удобно устроилась. А я кто? Я здесь продукты покупаю, кран чинил, с твоими старческими капризами живу. Мне регистрация нужна для документов, а ей уход. Мы же семья, хватит строить из себя хозяйку с нотариальной конторой в голове.
Слово «семья» он любил. Говорил его всякий раз, когда хотел чужую уступку. Когда переехал к Ирине на время ремонта. Когда поставил в прихожей свои коробки. Когда занял половину шкафа. Когда начал входить к Валентине Петровне без стука и объяснять это заботой.
Сначала Ирина пыталась говорить спокойно. Константин пришёл к ней несколько месяцев назад с двумя сумками и уверял, что ремонт в его квартире почти закончен. Потом появлялись новые причины задержаться: мастер сорвал сроки, нужно принять доставку, документы на работе, усталость, давление. Ирина верила не потому, что была глупой. Просто ей хотелось нормальной взрослой близости без борьбы за каждый вечер.
Но Константин быстро перестал быть гостем. Он проверял холодильник, командовал, какие продукты покупать, убирал мамины вещи с кухни, ругался из-за кресла у окна и называл Валентину Петровну «сложным человеком». При Ирине говорил мягче. Без неё – грубее.
– В вашем возрасте, Валентина Петровна, люди уже не командуют молодыми, – однажды сказал он, открывая её шкаф в коридоре.
– В вашем возрасте люди уже спрашивают разрешения, – ответила она и забрала у него свою папку с квитанциями.
С этого дня он стал повторять, что у неё «плохо с головой». Сначала намёками. Потом при Ирине. Потом прямо.
– Она меня ненавидит, – жаловался он. – Сидит в комнате и слушает. Запирается. Ведёт записи. Нормальный человек так себя не ведёт.
Ирина тогда не придала значения блокноту. Думала, мама записывает давление, лекарства, покупки. Валентина Петровна всю жизнь всё записывала: номер автобуса, время приёма в поликлинике, сколько осталось на карте. Это была не странность, а привычка человека, который не любит зависеть от чужой памяти.
Теперь блокнот лежал перед ней рядом с пансионатом.
– Мам, что у тебя там? – спросила Ирина.
Валентина Петровна открыла страницу. Почерк был мелкий, но ровный.
– Здесь даты. Когда пропал телефон. Когда Константин взял мой паспорт. Когда карта оказалась в кармане его куртки. Когда он мерил мою комнату рулеткой.
Константин резко встал.
– Ну вот! Видишь? Она за мной следит. Это уже не старость, это болезнь.
– Сядь, – сказала Ирина.
Он не ожидал такого тона.
– Что?
– Сядь. Я хочу услышать маму.
Валентина Петровна не стала повышать голос. Она говорила сухо, будто перечисляла покупки.
Телефон пропал после того, как она отказалась дать Константину код от банковского приложения. Нашёлся в ящике с его инструментами. Паспорт исчезал два раза. Первый раз лежал потом на верхней полке шкафа, куда Валентина Петровна без табурета не доставала. Пенсионная карта оказалась в кармане его старой куртки. Он сказал, что «забрал, чтобы не потеряла». Полис сегодня утром лежал в её папке, а теперь оказался на кухонном столе рядом с договором пансионата.
Ирина слушала и вспоминала. Константин действительно стал слишком часто говорить о «документах для удобства». Слишком часто спрашивал, сколько у мамы пенсия. Слишком уверенно рассуждал, что пожилым людям «деньги всё равно не нужны, если есть уход».
– Где мамина карта? – спросила Ирина.
– На столе же, – буркнул Константин.
– Почему она была у тебя?
– Я уже сказал. Чтобы не потеряла.
– Она просила?
– Ира, не начинай этот допрос. Ты живёшь с пожилым человеком и не замечаешь, как он сыпется. Я один пытаюсь помочь.
Валентина Петровна повернула блокнот к дочери.
– А это я записала вчера. Он говорил по телефону в подъезде. Сказал: «Комната освобождается, вещи старухи уберу, хозяйку уломаю». Потом сказал, что регистрация почти готова.
Константин шагнул к ней.
– Ты подслушивала?
– Ты говорил возле моей двери, – ответила Валентина Петровна. – Очень громко.
Ирина взяла заявление на регистрацию. В нём были напечатаны её адрес, паспортные данные Константина и пустая строка для её подписи. Рядом лежал договор с пансионатом. Там тоже не хватало только подписи.
– Ты решил сразу две задачи, – сказала она. – Маму убрать, себя зарегистрировать.
– Не убрать, а определить туда, где за ней присмотрят. Тебе сорок шесть, а ты живёшь как сиделка. Я тебе нормальную жизнь предлагаю.
– Нормальная жизнь начинается с кражи документов?
– Не кражи. Я всё взял из заботы.
– Из заботы люди не прячут чужой телефон в ящик с инструментами.
Он резко выдохнул, сел обратно и заговорил уже тише:
– Ира, давай без цирка. Твоя мать давит на тебя. Она делает вид, что всё понимает, но сама путает вещи, забывает вопросы, подозревает людей. Я мужчина в доме, я вижу ситуацию шире. Подпиши, и через неделю дома станет спокойно.
– Ты не мужчина в доме, – сказала Ирина. – Ты человек, который живёт здесь с моего разрешения.
Лицо Константина изменилось. Без крика. Просто в нём исчезла напускная забота.
– Значит, так? После всего, что я для тебя делал?
– Что именно?
– Я был рядом.
– Ты был в моей квартире.
– Я продукты носил.
– Для себя тоже.
– Я кран чинил.
– После твоего ремонта он тёк два дня.
Валентина Петровна кашлянула в кулак, но промолчала. Константин заметил это и ткнул пальцем в её сторону.
– Вот! Она радуется. Она добилась. Старуха решила выжить меня отсюда.
Ирина медленно собрала мамины документы со стола. Паспорт, полис, карту. Положила перед Валентиной Петровной.
– Убери к себе. Сейчас.
– Ира, – Константин потянулся к паспорту, – документы лучше держать в одном месте.
– Они и будут в одном месте. У мамы.
Валентина Петровна взяла документы и вышла в коридор. Через минуту вернулась без них.
Константин наблюдал за ней с таким видом, будто потерял не чужой паспорт, а ключ от сейфа.
– Теперь собирай свои вещи, – сказала Ирина.
Он усмехнулся.
– Не смеши. Ты сейчас на эмоциях. Завтра сама попросишь меня остаться.
– Собирай вещи сегодня.
– Я здесь живу.
– Ты здесь гостил.
– У меня ремонт.
Валентина Петровна открыла блокнот на другой странице.
– Ремонта нет. Квартира сдана. Он говорил по телефону: «Жильцы платят вовремя, мне выгодно пожить у Иры». Это было в среду вечером.
Ирина повернулась к Константину. В кухне стало тесно от того, что все наконец назвали вслух.
– Твоя квартира сдана?
– Это не твоё дело.
– Ты жил у меня бесплатно, пока получал деньги за свою квартиру?
– Не бесплатно. Я участвовал.
– Чем? Макаронами и криком на мою мать?
– Ты сейчас очень пожалеешь, что слушаешь старушечьи фантазии.
– Покажи переписку с жильцами.
– С какой стати?
– Значит, правда.
Он отвернулся к окну, а потом резко пошёл в коридор. Ирина вышла следом. Константин достал из шкафа свою спортивную сумку и начал бросать туда вещи. Делал это грубо, с показной злостью, но теперь злость выглядела не силой, а суетой.
– Ты без меня не справишься, – говорил он, запихивая рубашку поверх обуви. – Мать тебя окончательно съест. Потом будешь искать мужика, который согласится жить с этим музеем старости.
– Мне не нужен мужчина, который охотится за чужими документами.
– Какие громкие слова.
– Простые слова.
Он схватил связку ключей с тумбочки.
– Мои оставлю себе. Вдруг ты одумаешься.
– Ключи от квартиры положи на стол.
– Это уже перебор.
– Ключи, Константин.
– Я здесь вещи держу.
– Ты сейчас их забираешь.
Он сунул связку в карман. Тогда Ирина взяла телефон.
– Я звоню участковому. Скажу, что человек без регистрации отказывается уходить, удерживает ключи и у него были документы моей матери.
Константин резко повернулся.
– Ты совсем? Семейное дело наружу тащить?
– Семейным оно было, пока ты не принёс договор пансионата.
Она набрала номер. Говорила спокойно: адрес, конфликт, чужие документы, требование покинуть квартиру, отказ вернуть ключи. Константин сначала хмыкал, потом замолчал. Он любил давить на кухне. При свидетелях ему было сложнее.
Валентина Петровна ушла в комнату и вернулась с маленькой коробкой.
– Здесь ещё его вещи из моего шкафа. Рулетка, отвёртка и листок с размерами комнаты.
Ирина взяла листок. На нём было написано: «стол к окну, шкаф убрать, кресло выбросить». Ниже Константин нарисовал прямоугольник комнаты.
– Ты планировал мамину комнату под себя?
– Я хотел сделать кабинет. Мне надо где-то работать.
– Ты не спросил хозяйку квартиры и человека, который в этой комнате живёт.
– Потому что вы вдвоём любую нормальную идею превращаете в скандал.
– Нормальная идея не начинается со слова «выбросить».
Он вырвал листок, скомкал и бросил в сумку. Но Ирина уже успела сфотографировать его на телефон.
– Ты ещё и фотографируешь?
– Теперь да.
Через двадцать минут в дверь позвонили. Ирина открыла участковому и соседке с площадки, которая вышла на шум. Соседка осталась у двери, а участковый прошёл в прихожую. Он не устраивал сцен, не говорил громких фраз, просто попросил документы на квартиру и выслушал Ирину.
Ирина показала выписку, свой паспорт и бумаги, которые Константин подготовил без её согласия. Валентина Петровна подтвердила про паспорт, карту и полис. Константин пытался перебивать.
– Я с ней живу, – повторял он. – Это моя женщина. Я имею право находиться здесь.
Участковый посмотрел на Ирину.
– Вы согласны, чтобы он продолжал проживать в квартире?
– Нет.
– Регистрация у него здесь есть?
– Нет.
– Договор или письменное соглашение есть?
– Нет.
Константин засмеялся коротко и зло.
– Отлично. Теперь отношения по бумажке измеряем.
Участковый записал объяснение и повернулся к нему.
– Собственник просит вас покинуть помещение. Ключи верните. По документам пожилого человека тоже всё понятно: если возникнут заявления, будете объяснять отдельно.
– Да я ничего не крал!
– Вам сейчас предлагают вернуть всё добровольно и уйти без продолжения конфликта.
Константин полез в карман и бросил ключи на тумбочку. Один ключ от квартиры. Второй от домофона. Маленький ключ от почтового ящика Валентины Петровны тоже оказался у него.
Ирина молча посмотрела на него.
– Почту тоже из заботы проверял?
– Да подавитесь своей почтой.
Валентина Петровна подошла к тумбочке и забрала маленький ключ.
– Спасибо, что вернули.
Эта спокойная фраза взбесила его сильнее крика.
– Вы ещё пожалеете обе. Очень удобно устроились. Одна прикидывается больной, другая строит из себя святую дочь.
Ирина встала рядом с матерью.
– Выход там.
Он застегнул сумку не до конца. Из бокового кармана торчала зарядка, рукав рубашки зацепился за молнию. Константин попытался поправить всё одним движением, но только сильнее перекосил сумку. Его уверенность рассыпалась на мелочах: ключи уже лежали не у него, документы были возвращены, регистрация не подписана, комнату никто не освобождал.
На площадке он обернулся.
– Ира, последний раз спрашиваю. Ты правда выбираешь её?
– Я выбираю свой дом. И свою мать.
– Ну и живи со своей старостью.
– Живу.
Ирина закрыла дверь. Не хлопнула. Не стала слушать, как он ещё что-то говорит за стеной. Участковый дописал объяснение, оставил порядок дальнейших действий и ушёл. Соседка тихо сказала, что при необходимости подтвердит крики и требование про пансионат.
Когда дверь за всеми закрылась, Валентина Петровна села на стул в прихожей. Не потому, что не держалась на ногах. Просто день был тяжёлый.
– Я боялась, ты не поверишь, – сказала она.
– Я слишком долго хотела верить ему, – ответила Ирина. – Это разные вещи.
Они проверили документы ещё раз. Паспорт, полис, СНИЛС, пенсионная карта. Ирина позвонила в банк, объяснила, что карта была у постороннего человека, и помогла матери оформить перевыпуск. Потом сфотографировала договор пансионата, заявление на регистрацию и листок с размерами комнаты. Всё отправила себе на почту и сохранила в отдельной папке.
– Это зачем? – спросила Валентина Петровна.
– Чтобы он больше не рассказывал, будто просто хотел помочь.
Мать кивнула. Потом положила свой блокнот на стол.
– Я думала, ты рассердишься на меня за записи.
– Нет. Ты нас ими спасла.
– Не спасла. Просто записывала, что вижу.
– Иногда этого достаточно.
Поздно вечером Константин прислал сообщение. Длинное, обиженное, с привычными словами про неблагодарность. Он писал, что Ирина разрушила отношения из-за «старческих выдумок». Писал, что ночует у знакомых, потому что в его квартире жильцы и он не может туда вернуться сразу. Писал, что ещё готов поговорить, если она признает ошибку.
Ирина прочитала сообщение, сделала скриншот и ничего не ответила.
На следующий день он пришёл за зарядкой. Позвонил два раза, потом постучал. Ирина посмотрела в глазок и открыла дверь на цепочку. Валентина Петровна стояла в коридоре за её спиной, но Ирина жестом показала, что уходить не надо.
– Ира, ну хватит, – сказал Константин уже другим тоном. Без прежней хозяйской уверенности. – Я погорячился. Давай нормально поговорим. Я вещи забрал, документы вернул. Чего тебе ещё?
– Зарядку сейчас вынесу.
– Я не за зарядкой пришёл. Я не могу пока к себе. Там люди живут. Ты же понимаешь, мне нужно пару дней.
– Нет.
– Ира, не будь жестокой. Мы же не чужие.
– Чужие не забирают паспорт моей матери. Свои тоже не забирают.
Он помолчал, потом попытался зайти с другой стороны:
– Я могу извиниться перед Валентиной Петровной.
Мать вышла ближе к двери.
– Не надо. Мне мои документы дороже ваших извинений.
Константин посмотрел на неё с раздражением, но при Ирине сдержался.
– Вот видишь? Она опять командует.
– Она отвечает за себя, – сказала Ирина. – А я отвечаю за свою квартиру. Ты здесь больше не живёшь.
Она закрыла дверь, нашла зарядку возле дивана и вынесла её через цепочку. Константин взял провод, но руку сразу не убрал.
– Ты всё равно позвонишь.
– Нет.
– Из принципа?
– Из опыта.
Дверь закрылась окончательно. Больше он в квартиру не вошёл.
Через неделю в прихожей стало свободнее. Ирина вынесла его забытую коробку с обломками крепежа и рекламными буклетами пансионатов. Ничего ценного там не было. Только следы чужих планов, которые не сработали.
Валентина Петровна снова поставила кресло у окна. Телефон лежал на зарядке рядом. Документы хранились в её письменном столе, ключ от почтового ящика был на отдельном кольце. На кухне больше никто не открывал чужие ящики и не объяснял заботой то, что пахло расчётом.
Вечером Ирина зашла к матери и увидела, что блокнот открыт на новой странице.
– Опять записываешь? – спросила она.
– Да. Чтобы не забыть хороший день.
– И что там?
Валентина Петровна повернула блокнот. На странице было написано: «Константин вернул ключи. Комната осталась моей».
Ирина прочитала, поправила край скатерти на маленьком столике и вышла в коридор. Квартира не стала богаче, просторнее или моложе. Просто в ней больше никто не решал за хозяйку, куда отправить её мать и кому отдать место у окна.