В парке Горького пахло липовым цветом и жжёным сахаром — где-то у центральных ворот работала передвижная кондитерская, и сладкий дым стелился над аллеями, смешиваясь с вечерней сыростью.
Вера пришла за пятнадцать минут до назначенного срока. Села на скамейку напротив старого фонтана, который не работал уже третий год, и положила рядом с собой бумажный стакан с остывающим кофе. Вид у фонтана был жалкий: бетонная чаша, покрытая граффити, на дне — лужа застоявшейся воды с плавающими окурками. В детстве они с Владом бросали в этот фонтан монетки — на счастье, на исполнение желаний. Он всегда смеялся над ней, но монетку бросал. Однажды признался, что загадал стать великим художником.
Монетка сработала по-своему.
Сегодня она подготовилась иначе. Никакого вина, никаких босых ног. Строгие чёрные брюки, белая блузка, лёгкий жакет, под которым — кобура с табельным ПМ. На этот раз она была не сестрой, а капитаном полиции. И пусть он это видит.
Он появился ровно в семь — как всегда, бесшумно, словно материализовался из вечерних теней. Влад был в том же тёмном пальто, но без водолазки — под распахнутым воротом виднелась светлая футболка, и Вера невольно отметила, как осунулось его тело. Тюремная кормёжка не красит даже тех, кто считает себя выше материального.
— Ты пунктуальна, — сказал он, присаживаясь на другой конец скамейки. — Раньше ты вечно опаздывала.
— Раньше я была ребёнком.
— Теперь — нет, — он окинул её взглядом, и Вера заметила, как его глаза задержались на линии жакета, там, где под тканью угадывалась кобура. — Ты вооружена?
— На работе всегда.
— Но мы не на работе.
— Я на работе с тех пор, как ты переступил порог моей квартиры.
Влад понимающе кивнул. Достал из кармана пачку сигарет — дешёвых, без фильтра, из тех, что продают в привокзальных ларьках. Протянул ей. Она отрицательно качнула головой. Он закурил, выпустил струйку дыма в сторону фонтана.
— Ты злишься на меня за ту встречу, — сказал он. — Я понимаю. Я был... напорист.
— Ты был манипулятивен.
— Я был честен. Манипуляция — это когда ты скрываешь свои намерения. Я свои не скрывал. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни. Это единственное, что может удержать меня от срыва.
— И это манипуляция, — возразила Вера. — Ты перекладываешь ответственность за свои будущие действия на меня. Если ты сорвёшься, это будет моя вина. Классический приём.
Влад затянулся, разглядывая её. Его лицо было спокойным, даже безмятежным, но где-то в глубине серых глаз тлело что-то похожее на интерес учёного, наблюдающего за лабораторной мышью.
— Ты начиталась учебников, — сказал он. — Это хорошо. Но жизнь сложнее учебников. Я не перекладываю ответственность. Я просто констатирую факт: человек — существо социальное. Даже такой, как я. Если меня полностью изолировать, я найду выход. И этот выход вряд ли понравится обществу.
— Тогда почему ты не обратился к психотерапевту? Есть специалисты по постпенитенциарной адаптации.
— Я обращался, — неожиданно ответил Влад. — Ещё там, в колонии. Штатный психолог, женщина лет пятидесяти с уставшими глазами. Мы беседовали раз в месяц. Она задавала стандартные вопросы из опросника, я давал стандартные ответы. Через год она написала в моём деле: «Склонен к социальной мимикрии. Истинные мотивы не раскрывает». Она была неглупа.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе то, что ты умеешь лучше всех. Говорить со мной. Не как с объектом, не как с подозреваемым. Как с человеком, который балансирует на грани. Ты же делаешь это каждый день с незнакомцами. Почему не можешь сделать с родным братом?
— Потому что незнакомцы не убивали людей.
Влад выдохнул дым и аккуратно затушил окурок о край скамейки.
— Давай проясним кое-что, — сказал он. — Я провёл двенадцать лет в одиночной камере за преступления, доказательства по которым были признаны несостоятельными. Юридически я чист. Ты можешь сколько угодно верить в мою виновность, но факт остаётся фактом: закон меня оправдал. И если ты, капитан полиции, продолжаешь считать меня виновным вопреки решению суда, то кто из нас живёт в искажённой реальности?
Удар был точным. Вера стиснула зубы.
— Ты знаешь, что процессуальные нарушения не отменяют фактов.
— Фактов не существует без доказательств. Это азбука юриспруденции.
— Тогда зачем тебе я? — резко спросила она. — Если ты невиновен, если ты чист перед законом — живи нормальной жизнью. Устраивайся на работу. Заводи кота. Забудь обо мне, как я пыталась забыть о тебе.
Влад помолчал. Потом повернулся к ней всем корпусом, и его взгляд вдруг стал тяжёлым, плотным, как ртуть.
— Потому что ты — единственная, кто видел мои эскизы.
У Веры перехватило дыхание.
Эскизы. Она действительно их видела. За год до ареста, когда Влад ещё жил в их старой квартире, а она заканчивала университет, он однажды позвал её в свою комнату и показал альбом. Там были не просто рисунки — это были детальные, анатомически точные наброски человеческих тел в разных стадиях трансформации. Лица, превращающиеся в маски. Кожа, сходящая складками, как ткань. Конечности, застывшие в неестественных, балетных позах. Тогда она спросила: «Что это?». Он ответил: «Этюды». Она решила, что он увлёкся боди - хоррором, каким-нибудь Гигером — в художественных вузах это было модно. И забыла.
А через год следователи нашли тела.
— Ты помнишь их, — не спросил — констатировал Влад. — Я видел вчера по твоим глазам. Ты вспомнила эскизы, когда читала про «Офелию». И ты подумала: «Если бы я тогда поняла, если бы я забила тревогу, всего этого можно было бы избежать». Ведь так?
Вера молчала. В горле стоял ком.
— Ты несёшь в себе эту вину двенадцать лет, — продолжил он тем же мягким, почти терапевтическим тоном. — Ты стала переговорщиком не чтобы понять меня. Ты стала им, чтобы искупить то, что не предотвратила. Ты спасаешь других, потому что не спасла моих... моделей.
— Прекрати, — хрипло сказала она.
— Не могу. Потому что я знаю тебя лучше, чем кто-либо. И я знаю: если ты сейчас вычеркнешь меня из своей жизни, ты никогда не получишь ответ на главный вопрос. Был ли я монстром с рождения? Или что-то сломало меня? И если сломало, то что именно?
Он встал со скамейки и сделал несколько шагов к фонтану. Вечернее солнце подсвечивало его седеющие виски, и в этом свете он выглядел почти трагично — одинокая фигура у мёртвого источника.
— Я могу ответить на эти вопросы, — сказал он, не оборачиваясь. — Но только если ты согласишься на диалог. Регулярный. Без оружия. Без протоколов. Просто разговоры. Ты будешь записывать их, анализировать, использовать в своей работе — мне всё равно. Но ты будешь слушать.
Вера смотрела на его спину и думала о том, что профессиональный переговорщик в ней понимает: это ловушка. Он предлагает именно то, чего она хочет больше всего. Знание. Разгадку. Ключ к природе аномалии. Но цена — постоянный контакт, постоянное присутствие в его орбите, где гравитация сильнее, а законы физики работают иначе.
— Хорошо, — услышала она собственный голос. — Но на моих условиях.
Влад обернулся.
— Слушаю.
— Первое: встречи раз в неделю, не чаще. Второе: я выбираю место. Третье: ты не приближаешься к моей работе, к моим коллегам, к моему дому без приглашения. Четвёртое: ты не контактируешь с родителями.
— С родителями — легко. Они отреклись от меня в день приговора.
— Пятое: если я замечу хотя бы намёк на подготовку к рецидиву, я немедленно сообщаю куда следует.
— Справедливо, — кивнул Влад. — Но у меня есть встречное условие.
— Какое?
— Ты не пытаешься собрать на меня компромат за моей спиной. Если ты хочешь что-то узнать — спрашиваешь прямо. Никаких частных детективов, никаких прослушек, никаких запросов в колонию. Всё, что тебе нужно, я расскажу сам.
— Откуда я знаю, что ты будешь честен?
— Ниоткуда, — он улыбнулся, и улыбка эта была почти печальной. — Тебе придётся положиться на свою аномальную эмпатию. Говорят, ты безошибочно чуешь ложь.
Вера долго смотрела на него. Потом встала, одёрнула жакет и протянула руку — ту самую, которую не пожала два дня назад.
— Договорились.
Влад пожал её руку. Его ладонь была сухой и холодной.
— Договорились, — повторил он.
Выйдя из парка, Вера села в машину и несколько минут сидела неподвижно, положив руки на руль. В зеркале заднего вида отражались её собственные глаза — расширенные зрачки, несмотря на яркий вечерний свет. Адреналин? Страх? Или то самое возбуждение, которое она испытывала перед особо сложными переговорами?
Она заключила сделку с чудовищем. С собственным братом.
Но хуже всего было другое. Где-то глубоко внутри, в том слое психики, который она никогда не афишировала даже перед собой, она чувствовала... облегчение. Потому что теперь, когда он рядом, ей не придётся искать его тень в каждом безумце, стоящем на краю. Теперь у неё есть оригинал.
Телефон зазвонил. Харченко.
— Горелая, ты где? У нас ЧП. Женщина с ребёнком на крыше многоэтажки на Ленинском. Полковник требует тебя.
— Еду, — коротко ответила она, заводя мотор.
Через восемнадцать минут она стояла у подножия панельной шестнадцатиэтажки, задрав голову вверх. На краю крыши, прямо над рекламным щитом с надписью «Живите вкусно», виднелась крошечная фигурка. Женщина держала на руках что-то завёрнутое в одеяло.
Харченко возник рядом, как чёртик из табакерки.
— Мать-одиночка, двадцать шесть лет. Бывший муж угрожает отобрать сына через суд. Утром ей принесли повестку. Она поднялась на крышу, позвонила в службу спасения и сказала, что прыгнет вместе с ребёнком.
— Что с ребёнком?
— Мальчик, год и восемь месяцев. Спит, кажется. Она держит его на руках и не опускает.
— Где СОБР?
— Разворачиваются двумя этажами ниже. Но она на самом краю, на парапете. Если кто-то появится рядом, она прыгнет. Снайперов нет — ветер слишком сильный, плюс ребёнок у неё на руках.
Вера кивнула и двинулась к подъезду. Лифт не работал — вечная проблема окраинных многоэтажек. Она пошла пешком по тёмной лестнице, считая этажи. На площадке четырнадцатого её встретил спецназовец в полной выкладке.
— Она на люке, — доложил он. — Технический выход на крышу открыт. Мы не подходим ближе пяти метров.
— Я сама, — сказала Вера.
Она поднялась по короткой лесенке, толкнула железный люк и выбралась на крышу. Ветер ударил в лицо, запорошил глаза пылью. Крыша была плоской, с невысоким бетонным парапетом. И на этом парапете, прижимая к груди одеяльный свёрток, стояла молодая женщина в сером плаще.
— Стойте там! — крикнула она, заметив Веру. — Не подходите! Я прыгну!
— Я стою, — Вера остановилась метрах в восьми и подняла раскрытые ладони. — Меня зовут Вера. Я здесь не для того, чтобы вас снимать. Я здесь, чтобы поговорить.
— Мне не о чем говорить! — голос женщины сорвался в истерику. — Он отнимет его! Вы знаете, что такое суд? Он богатый, у него адвокаты! Я никто! Я официантка! Мне не оставят даже права видеться с сыном!
— Это ваш сын? — спросила Вера, кивая на свёрток.
— Мой! Мой Егорка! И я не отдам его никому! Никогда!
Вера смотрела на неё, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в одеяло, на дикие, воспалённые глаза, и вдруг её посетило странное, почти мистическое ощущение двойственности. Перед ней стояла мать, готовая убить своего ребёнка, чтобы спасти его от разлуки. И в этом безумии была своя извращённая логика, своя красота, своя...
«Нет, — оборвала она себя. — Хватит. Ты не Влад. Ты здесь не для того, чтобы находить красоту в безумии. Ты здесь, чтобы вытащить их».
— Как вас зовут? — спросила она мягче.
— Катя.
— Катя, я знаю, что такое проигрывать. Я знаю, что такое терять всё. И я знаю, что вам страшно. Но сейчас там, — она кивнула вниз, — внизу, стоит машина скорой. И если вы шагнёте, то через три секунды ваш сын умрёт. Вы этого хотите?
— Я хочу, чтобы мы были вместе!
— Но вы не будете вместе! — Вера повысила голос. — Смерть — это не «вместе». Смерть — это отсутствие. Его не будет. И вас не будет. И то, ради чего вы боретесь — любовь к сыну, — исчезнет. Останется только боль для всех остальных.
Катя заколебалась. Её ноги, стоящие на самом краю парапета, дрогнули.
— Он спит, — продолжала Вера, кивая на ребёнка. — Он не знает, что происходит. Для него вы — весь мир. Единственный источник тепла и безопасности. И сейчас этот источник может предать его. Вы этого хотите? Быть матерью, которая убила своего ребёнка?
— Я не убиваю! Я спасаю!
— От чего? От суда? Суд не окончен. У вас есть шансы. Есть юристы, которые работают бесплатно. Есть организации, помогающие матерям-одиночкам. Есть апелляции, в конце концов. Вы не исчерпали и десятой доли возможностей. Но вы хотите всё оборвать — просто потому что вам страшно. Но страх пройдёт. А смерть — нет.
Катя всхлипнула и опустила голову. Свёрток в её руках зашевелился, издал тонкий, жалобный писк.
— Ему холодно, — сказала Вера тише. — Ветер сильный. Давайте спустимся вниз. Там тепло. Там врач, который осмотрит Егорку. Там люди, которые помогут вам найти хорошего адвоката. Я лично прослежу, чтобы вас не бросили.
— Вы не можете обещать...
— Я могу. У меня есть связи. Я знаю, как работает система. Вы не одна. Просто дайте мне шанс помочь.
Вера медленно, шаг за шагом, приблизилась к парапету. Протянула руку. Катя смотрела на неё расширенными зрачками. Потом, словно во сне, перехватила ребёнка одной рукой, а второй оперлась на Верину ладонь.
Через минуту они уже спускались по лестнице. Катя плакала. Малыш кричал. Спецназовцы, выждав момент, аккуратно приняли у неё ребёнка. Санитары уводили женщину к машине. Харченко стоял в стороне и молча показывал Вере большой палец.
А Вера думала о том, что сказала Кате. «Смерть — это отсутствие». Она верила в это. Она всегда в это верила. Но сейчас, после двух разговоров с братом, эта истина стала для неё не просто профессиональным инструментом — она стала личным оберегом. Потому что Влад говорил о смерти иначе. И его риторика была соблазнительной. Как яд в сладком чае.
Вечером, уже дома, она села за стол и открыла ноутбук. Ей нужно было систематизировать то, что она знала. Если она согласилась на этот диалог, значит, нужно вести его профессионально.
Она создала новый документ. Назвала его: «Объект ноль. Владислав Горелый».
И написала первую запись:
«Субъект демонстрирует высокий уровень интеллекта, эмоционального контроля и социальной мимикрии. Характерные черты: нарциссические тенденции, отсутствие эмпатии в классическом понимании, склонность к эстетизации насилия. Использует сложные манипулятивные стратегии, включая рефрейминг вины (перевод стрелок на моё чувство ответственности за непредотвращённые преступления) и псевдо-уязвимость (одиночество, нужда в контакте как угроза рецидива).
Ключевой риск: сублимация творческого инстинкта в социально приемлемое русло может оказаться временной. Истинная мотивация не раскрыта. Субъект настаивает на своей невиновности вопреки имевшим место фактам, что свидетельствует либо о бредовой структуре самооправдания, либо о сознательной лжи»
Она перечитала написанное. Сухо. По -протокольному. Но за этими сухими строчками стоял мальчик, который учил её рисовать акварелью. Который защищал её от дворовых хулиганов. Который рассказывал на ночь свои чудовищные сказки и ждал, что она оценит их красоту.
Она закрыла ноутбук и подошла к окну. Ночной город мерцал тысячами окон. Где-то там, в гостинице «Ока» на Вокзальной, номер четырнадцать, сидел её брат и, возможно, тоже смотрел в окно.
Телефон пиликнул. Она уже знала, от кого сообщение.
«Спасибо за сегодня. Я чувствую, что это начало чего-то важного».
Вера не ответила.
Но и удалять сообщение не стала.
Три дня спустя она получила звонок от Ткача.
— Горелая, у меня есть информация, — его голос звучал напряжённо.
— Слушаю.
— Я пробил по старым каналам. Твой брат не просто так выбрал ваш город.
— А почему?
— За месяц до его освобождения в ваш город перевели одну из его бывших... знакомых.
— Кого именно?
— Лучше встретимся лично, — сказал Ткач. — Это не телефонный разговор.
И положил трубку.
Вера долго смотрела на погасший экран. Потом достала из кобуры пистолет, проверила обойму и положила обратно.
Аномалия продолжала расти.
Продолжение следует...