Что такое «нация»? Когда мы говорим об истории, мы постоянно используем это слово так, будто его значение очевидно. Но стоит остановиться и попытаться дать точное определение, как возникают трудности. Почти каждый будет говорить о чём-то близком, но не совсем одинаковом: о языке, культуре, происхождении, гражданстве, государстве, общей памяти или политической лояльности.
Хороший анализ этой проблемы можно найти в книге Эндрю Хейвуда «Политология». Британский политолог рассматривает нацию не как простое и однозначное явление, а как сложное сочетание культурных, политических и психологических факторов.
С объективной точки зрения нация может пониматься как культурная общность – группа людей, связанных языком, религией, общим прошлым, традициями и исторической судьбой. Такое определение кажется привычным и понятным. Однако при более внимательном рассмотрении оно сталкивается с серьёзными трудностями.
Например, единый язык сам по себе не всегда создаёт нацию, а языковое многообразие не обязательно разрушает её. Швейцария остаётся единой политической и национальной общностью, несмотря на наличие нескольких языков. То же самое касается религии. В одних случаях религиозные различия становятся источником конфликта, как в Северной Ирландии, а в других – не играют решающей роли для национального единства.
Поэтому от объективного определения мы переходим к субъективному. Нация – это не просто совокупность людей с общим языком или происхождением. Это ещё и политико-психологическая конструкция. Её отличает то, что люди осознают себя частью единого политического сообщества. Именно политическое самосознание и политические устремления во многом отличают нацию от этноса.
В истории европейской мысли это различие постепенно оформилось в две условные традиции понимания нации: немецкую, или этнокультурную, и французскую, или гражданско-политическую. Конечно, такое деление упрощает реальность, но оно помогает увидеть два разных ответа на вопрос: что именно делает людей нацией?
Этнокультурное понимание нации связано прежде всего с немецкими мыслителями Иоганном Гердером и Иоганном Фихте. Для Гердера нация была естественной, органической общностью, формирующейся под влиянием языка, исторической памяти, природной среды, культуры и образа жизни. Особенно важное значение он придавал языку. Именно в языке, по его мнению, выражается своеобразие народа.
В этой традиции нация мыслится как нечто укоренённое в прошлом. Люди принадлежат к ней не потому, что однажды сделали политический выбор, а потому, что связаны происхождением, культурой, памятью и образом жизни. Отсюда и представление о нации как о большой исторической семье. Сильная сторона такого подхода – чувство глубокой общности. Слабая – склонность к исключительности, так как если нация понимается прежде всего как наследуемая культурная или этническая принадлежность, то «стать» её частью оказывается гораздо сложнее.
Совсем иначе на нацию смотрела французская гражданская традиция. В её основе лежала идея, что нацию образует не общее происхождение, а гражданская и политическая принадлежность. Людей объединяет не кровь, не язык и не религия, а участие в общем политическом сообществе.
Истоки такого подхода часто связывают с Жан-Жаком Руссо. Сам Руссо не создал завершённой теории нации в современном смысле, но его идея общей воли оказала огромное влияние на представление о народе как источнике власти. Во время Французской революции, когда французы переставали быть подданными короля и становились гражданами нации, это приобрело практическое значение.
Важную роль в развитии гражданской концепции нации сыграл Эрнест Ренан. В 1882 году он выступил с лекцией «Что такое нация?», где последовательно отверг попытки свести нацию к расе, языку, религии или географии.
Ренан подчёркивал, что ни одна крупная европейская нация не является «чистой» с этнической или расовой точки зрения. Все они сложились в результате длительного смешения разных групп населения. Франция, например, формировалась на основе галльских, романских, германских и других элементов.
Язык, по Ренану, тоже не может быть единственным основанием нации. Английский язык объединяет США и Великобританию, но это разные нации. Португалия и Бразилия говорят на одном языке, но не образуют единой нации. И наоборот, Швейцария сохраняет национальное единство, несмотря на языковое многообразие.
То же самое относится к религии. Она может играть важную роль в объединении людей, но большинство государств и наций исторически были сложнее любой одной конфессиональной идентичности. География также не даёт окончательного ответа, поскольку границы государств и наций являются не «естественным» фактом, а результатом исторических конфликтов, политических решений и борьбы за пространство.
Для Ренана нация – это результат исторического развития, общей памяти и согласия жить вместе. Она строится не только на прошлом, но и на настоящей воле людей продолжать общее существование. Именно поэтому он называл нацию «ежедневным плебисцитом».
В итоге немецкая и французская концепции дают два разных ответа на один вопрос. Первая говорит: нация – это общность происхождения, культуры, языка и памяти. Вторая отвечает: нация – это политическое сообщество граждан, объединённых общей волей и гражданской принадлежностью.
Но реальность сложнее любой схемы. Большинство современных наций сочетают оба начала: культурное и политическое, наследуемое и выбранное, историческую память и гражданскую лояльность. Поэтому нация остаётся одним из самых привычных, но одновременно самых спорных понятий в истории и политической науке.