В Дании его и поныне зовут добрым королём – заступником простого люда, грозою спесивых баронов. А в Швеции имя его три столетия произносили с содроганием: Кристиан Тиран. Как же уживались в одном человеке заботливый государь и хладнокровный каратель?
Об этом и поведём мы наш рассказ.
Был Кристиан Второй высок, силён и порывист – истинный викинг на троне. Достался ему венец трёх держав: Дании, Норвегии и Швеции, что со времён Кальмарской унии держались под одной короной. Мечталось ему стать новым Карлом Великим Севера – сплотить три гордых народа в единую могучую державу, что встала бы вровень с Англией да Францией; и, надо отдать королю должное, замах был воистину королевский.
И, надо сказать, был он государь не из глупых: затевал смелые реформы, покровительствовал купцам да горожанам, издал законы, строго запрещавшие торговать крестьянами, будто скотом. Многое перенял он у трудолюбивых голландцев, виденных в юности, и любовь к торговле, и уважение к простому ремесленному люду, и презрение к праздной знатной спеси. За это простой народ его и любил.
А вот гордая знать – та его люто ненавидела. Я полагаю, отсюда и пошли все его беды.
И было за что. Ибо ближе всех к королю стояли не родовитые вельможи, а простолюдины. Ещё в юности, будучи наместником в норвежском Бергене, приглядел Кристиан хорошенькую голландку Дивеке, дочь перебравшейся туда купчихи. Полюбил без памяти и не расстался с нею, даже взойдя на престол.
Была Дивеке, сказывают, не то чтоб красавица писаная, но мила, скромна, ласкова, и было в ней что-то такое, отчего суровый король делался при ней тих и счастлив, словно дитя. Без малого десять лет тихого счастья даровала им судьба посреди большой и злой политики…
Что нашёл державный викинг в этой негромкой, небогатой, незнатной девушке – Бог весть; но любовь эта оказалась крепче и долговечнее всех придворных расчётов, всех династических союзов, всех угроз могущественной родни. А мать её, оборотливую Сигбрит Виллумс, приблизил он к себе так, что та сделалась при нём чуть ли не первым министром: ведала казной, давала советы, вершила большие дела.
Прозвали её при дворе матушкой Сигбрит, и прозвище это произносили кто с усмешкой, кто со страхом. Без её ведома, говорили, король и шагу не смел ступить. Каково было баронам? Какая-то торговка-голландка вершит судьбы целого королевства! И диво ли, что родовитые датские вельможи, чьи предки веками держали королей в кулаке, теперь скрипели зубами от бессильной злобы?
Меж тем по расчётам державным женили Кристиана на Елизавете Габсбургской, родной сестре Карла Пятого, могущественнейшего государя всей Европы. Но и законная супруга не вытеснила из сердца короля простую голландку. Сам грозный Карл Габсбург, брат королевы, прислал к шурину гонца с требованием:
– Удали наложницу, государь, или быть беде!
– Скорее расстанусь я с короной, нежели с нею, – отрезал Кристиан.
Любовь оказалась сильнее и расчёта, и страха. И, мне кажется, дорого он за неё заплатил…
А в 1517 году Дивеке вдруг не стало – внезапно, в одночасье. Поговаривали: отведала отравленных вишен. Обезумев от горя, король заподозрил в злодействе знатного дворянина Торбена Оксе, что незадолго перед тем присылал ей те самые ягоды. Суд оправдал вельможу – твёрдых улик не сыскалось. Но Кристиан судейских слушать не стал.
– Был бы я столь же скор на расправу с врагами державы, как иные скоры оправдывать своих, – будто бы сказал он с горькой усмешкой.
И не было Торбену пощады. Так пролилась первая беда… а за нею прольётся целое море горя.
Главная же беда стряслась в Швеции. Шведы давно тяготились унией и властью пришлых датчан. За что же он так возненавидел шведскую знать? За гордыню её, за вечные мятежи, за то, что не желала она склонить выи перед датской короной.
Опираясь на тамошнего архиепископа Густава Тролле (которого шведы было изгнали со скандалом), король разбил войско правителя Стена Стуре и в ноябре 1520 года короновался в Стокгольме. Побеждённым он клятвенно обещал полную амнистию. Три дня в замке шли пиры – лились музыка и веселье, и вчерашние враги сидели за одним столом с победителем…
А на четвёртый день западня захлопнулась. Поднялся королевский советник:
– Эти люди – закоренелые еретики и враги Святой церкви!
И знатнейшие шведы поняли, что пощады не будет.
– Но ты же клялся им в прощении, государь! – осмелился шепнуть кто-то из ближних.
– Король волен в слове своём, – холодно обронил Кристиан и отвернулся к окну…
А архиепископ Тролле услужливо подал готовый список своих недругов. И начался роковой счёт.
Представим себе ту площадь. Восьмого и девятого ноября 1520 года Стурторьет, главная площадь Стокгольма, обратилась в место расправы. Епископы и рыцари, бургомистры и королевские советники, седые старцы и безусые юнцы – всех без разбору вели на эшафот. Голосили приговорённые, молились священники, причитали в толпе – а король глядел на всё это из окна и не дрогнул ни единым мускулом… Один седой епископ, всходя на помост, успел лишь прошептать:
– Господи, прими дух мой…
И всё было кончено. За ним – другой, третий, десятый…
– За что?! – вскрикнул кто-то из осуждённых.
Ответа не было. Был только приговор. Около восьмидесяти, а по иным счётам и до сотни знатных шведов простились с жизнью в те два страшных дня! Мало того: не пощадил король и память врагов своих – останки прежнего регента Стена Стуре подняли и предали огню. Вот так датский король отпраздновал свою новую корону.
Но расправа эта не смыла измену, она её посеяла. Среди павших на той площади был и Эрик Васа, отец молодого дворянина Густава. А ведь поначалу казалось, что дело Густава проиграно вконец: один, без войска, без денег, гонимый, прятался он по крестьянским овинам глухой Даларны – покуда не поднял за собою всю страну.
Швеция вспыхнула. Поднялись все – и крестьяне, и рудокопы, и вольные горожане. Датчан гнали отовсюду. Сын мстил за павшего отца, за поруганную родину, за весь свой народ, и месть его была страшна…
Через три года, в 1523-м, Стокгольм пал к ногам Густава Васы и древней Кальмарской унии пришёл конец. А самого Кристиана к той поре уже сбросили с престола и собственные датчане: знать отреклась от короля-реформатора и прилюдно сожгла его законы (те самые, что защищали простой люд).
Дальше – горше некуда. Низложенный, бежавший за море, Кристиан попытался было силой вернуть утраченный венец, да попал в ловушку и угодил под замок.
Двадцать семь лет (подумать только!) провёл он в заточении: сперва в крепости Сённерборг, после в Калуннборге. Там, всеми на свете забытый, в 1559 году он и угас. Тот, кто мечтал повелевать тремя народами разом, кончил дни свои узником в каменном мешке…
Так бывает с теми, кто мнит удержать власть одним лишь страхом. Кристиан хотел единым ударом покончить со всеми врагами, а нажил себе новых, без счёта и числа. Так Кальмарская уния, которую он мечтал скрепить навеки, развалилась именно при нём – вот она, злая насмешка судьбы!
«Стокгольмская кровавая баня» сделала его на краткий час полным хозяином Швеции и навсегда лишила всего, что он имел. И что же осталось от его великой мечты о единой державе? Каменный мешок да чёрная слава мучителя на века…
Видно, на жестокости да страхе прочного трона вовек не выстроишь…