Прутья резали воздух с тонким присвистом, и этот звук разносился от огорода до самого пруда. Между грядками мелькали загорелые пятки, быстрые и ловкие. Баба Дуся неслась следом, прижимая к боку берёзовый веник так, что костяшки побелели.
Огуречная ботва легла плашмя. Четыре куста, если считать. Считать баба Дуся будет потом, когда отдышится.
Не поймает. Она это знала ещё когда вставала с крыльца. Знала, когда хватала веник. И бежала всё равно, потому что есть вещи, которые бабушка обязана делать, даже если результат известен заранее.
Мишка перемахнул через штакетник, зацепив крашеную доску, и та повисла на одном гвозде, покачиваясь. Свистнул на два пальца, залихватски, на всю улицу. Свист у него был особенный, двухтональный, с переливом, и по этому свисту его дворовая банда знала: можно выдвигаться. Три Клавдиных гусыни, мирно щипавших траву у бочки с нагретой водой, загоготали и шарахнулись к пруду, обиженно вытянув шеи.
- Михаил! Я до трёх считаю!
Она никогда не доходила до трёх. Мишка это знал. Но баба Дуся начинала снова, будто верила в воспитательную силу арифметики.
Из-за соседского забора показалось лицо, загорелое и помятое.
- Дуся, что опять натворил?
- Огурцы! Через грядку напрямик!
- Это которые у забора?
- А какие ещё, Зин. Которые я три раза пересаживала.
- У нас Витька вчера тоже, яблоню обломал. Лето, Дусь.
Зинаида скрылась в доме. У самой внуки на лето приезжали, знала расклад.
Баба Дуся стояла у раздавленной грядки, дышала тяжело, пластмассовые бигуди под платком сбились набок. Веник торчал из кулака. Мишка давно скрылся за околицей, и только пыль на тропинке ещё оседала.
Зной давил с самого утра. Тень от яблони лежала на земле съёженная, маленькая. Гусиный помёт на дорожке подсох до белизны. Где-то за домами хлопнули калиткой, и снова тихо, если не считать петуха, который кричал некстати, по одному ему известному расписанию.
Баба Дуся поправила платок, подобрала повисшую штакетину, приладила. Криво, но стоит. Посмотрела на огурцы. Посмотрела на дорогу. Пошла в дом.
***
А утро начиналось мирно.
Мишка съел три оладьи, выпил кружку молока, сказал, что идёт к пруду.
- Вот скажи мне, зачем тебе пруд. Рыбу ты не ловишь. Купаться рано.
- Просто так.
- Просто так ты вчера доски унёс. Просто так позавчера кур гонял.
Выпалил что-то на одном выдохе, из чего баба Дуся разобрала только, что доски ничьи, куры сами побежали, а к пруду надо позарез, потому что там ждут. И был таков. Загремел калиткой, и пятки мелькнули за забором.
К десяти годам мальчишку словом не удержишь. Не привязывать же.
Потом пришла соседка от Загвоздкиных и сообщила, что Мишкина компания разобрала две доски из мостков у пруда. На плот. Баба Дуся отложила блокнот расходов, который вела в буфете карандашом, и отодвинула чашку. Потом Нинка от почты рассказала, что вчера Мишка стрелял из рогатки по банкам на заборе, и одна банка была не пустая, а с Нинкиной рассадой.
Баба Дуся переставила сахарницу, потом солонку, потом вернула сахарницу на место. Потом вымыла пол, хотя мыла вчера.
Ходики на стене тикали, привычно отставая. Муж привёз их из района тридцать лет назад, и с тех пор они шли на семь минут позади всех остальных часов в мире, словно жили в своём, замедленном времени. Рядом висела фотография, чёрно-белая, в рамке из-под старого календаря. Муж на ней молодой, с хитрыми глазами, в кепке набок.
Баба Дуся остановилась перед ней с тряпкой в руке.
Вот скажи мне, ты там видишь, что он вытворяет. Весь в тебя, окаянный. Те же фокусы, та же наглость, те же пятки из-за забора.
Протёрла рамку. Рамка была чистая.
Всё бы ничего, если бы Мишка творил свои подвиги тихо. Но деревня маленькая, и каждый помятый огурец становится событием, которому радовались бы читатели районной газеты, если б она писала о чём-то живом. Баба Дуся двадцать восемь лет развозила ту газету на велосипеде по трём деревням и знала точно: не писала.
Калитка стукнула. Стук знакомый, хозяйский. Клавдия Петровна. С лицом, которое не обещало ни чая, ни погоды.
- Евдокия. Твой утром моих гусей выпустил. Три огорода вытоптали. Три!
- Клавдия Петровна, ты присядь, жарко.
- Некогда мне садиться! Мне гусей успокаивать! Мои астры, Загвоздкиных укроп, у Нинки помидоры! Всё, Евдокия, конец, разорили!
- Ты сама видела, что он выпустил?
- А кто ещё? Кто ещё тут гусей выпускает, Евдокия? Ты мне скажи, кто? Матильда моя до сих пор кругами ходит! Это ж не гуси, это дети мои, я их по именам знаю!
Клавдия Петровна говорила, будто вода шла из прорванной трубы: остановить можно, но не сразу и не словами.
- Я тебе давно говорю, ты с ним не справляешься. Люди видят. Люди говорят.
Баба Дуся слушала, и с каждым словом ей становилось жарче, чем на улице. Не потому что Клавдия врала. Потому что Клавдия была права.
Не справляется. Вот скажи мне, как тут справляться, когда ему десять лет, когда у него пятки быстрее, чем у неё мысли, когда он смотрит теми же глазами, что с фотографии на стене.
Баба Дуся взяла веник. На этот раз всерьёз.
***
Мишку она искала по маршруту, отработанному за три лета, точному, как её старый почтовый путь по деревням: сначала пруд, потом овраг за Загвоздкиными, потом сарай, где мальчишки устроили штаб. Везде пусто.
У колонки сидел дед Степаныч на своей вечной лавочке. Степаныч занимал её с мая по октябрь, с восьми утра и до темноты, и знал всё, что происходило в деревне, потому что деревня вся проходила мимо него.
- Мишку видели?
- А чего натворил?
- Гусей выпустил. Огурцы мне потоптал. Загвоздкиным мостки разобрал.
- Ну, знаешь, Дуся, привяжи его к забору верёвкой. Мы так росли. И ничего, люди выросли, нормальные люди.
- Видели или нет?
- Видел, видел. К Клавдии побежал.
- Давно?
- А я что, часы? С полчаса. Бежал веселый, между прочим. Ты его, Дуся, не лупи, ты его к делу приставь, он мужик будет толковый.
- Спасибо за совет, - сказала баба Дуся таким голосом, от которого дед Степаныч снова замолчал.
К Клавдии. Прямо в логово. Ну, Мишка.
Баба Дуся пошла к Клавдиному дому, и веник она несла на плече, как нёс бы солдат инструмент, с которым не расстаётся даже на марше. Жара стояла такая, что земля потрескалась мелкой сеткой, и от штакетников пахло старой краской. Укрывной на грядках провис, вода в бочке у Загвоздкиных зацвела.
Клавдии дома не было, ушла на огород. Зато калитка была подпёрта палкой, а на земле стояло ведро с водой, полное до краёв.
- Мишку ищете? Нет его тут, ушёл давно.
Клавдиина племянница высунулась из окна, щурясь на солнце.
- Он утром приходил. Воду принёс из колонки. Два ведра. Сам, никто не просил.
- Воду?
- Ага. Пришёл, поставил и убежал. И калитку починил. Криво, правда, но висела же на одной петле. Проволокой прикрутил.
Баба Дуся посмотрела на калитку. Палка всё ещё подпирала, но петли были прикручены, обе, свежей проволокой. Криво. Зато держалось.
Через два забора тётка Маша полола морковь.
- Дусь! А мне Мишка-то лавку подправил! Прибежал утром, я и не просила.
- Когда это?
- До завтрака ещё. Ножка шаталась, он подложил щепку, подбил. Косо, но сидеть можно. Я говорю: спасибо, Миш. А он уже за забором.
- Так и убежал?
- Так и убежал. Весёлый, главное. Засмеялся и побежал. Хороший пацан, Дусь, ты его не ругай сильно.
Баба Дуся стояла с веником на плече, и веник стал какой-то лишний, будто пришла на именины в рабочем фартуке. Хулиган. Гусей выпускает, огороды топчет, доски ворует. И тут же воду носит, калитки чинит, лавки правит. Криво, косо, на проволоку и щепку. Но делает.
Вот что с этим делать. Вот скажи мне.
Переварить это баба Дуся не успела, потому что со стороны Клавдиного огорода раздался крик, от которого вороны снялись с берёзы.
***
Клавдия Петровна стояла посреди двора и считала гусей вслух, загибая пальцы.
- Борис, Глафира, Зинка... Матильда! Где Матильда?!
Матильда была лучшей. Самой крупной, самой голосистой, с характером, который уважала вся деревня, причём уважала на расстоянии. Клавдия знала каждого гуся по имени, по голосу, по тому, как переваливается на ходу. И Матильды среди них не было.
- Это он! Это Мишка твой!
- Клавдия Петровна, ты сперва посмотри...
- Чего мне смотреть?! Сначала выпустил, а теперь украл! Гусыня пропала, Евдокия!
- Может, сама ушла. Гуси уходят.
- Матильда не уходит! Матильда за двор ни шагу! Ни разу! Это мальчишка твой, больше некому!
Клавдия говорила, и голос набирал ту густоту, которая бывает перед летней грозой, когда небо ещё светлое, но воздух уже гудит.
- Родителям позвоню! Пускай приедут, пускай сами полюбуются!
- Ты родителям не звони, Клавдия Петровна.
- А что мне делать? Ждать, пока он мне всех по одной растащит? Я Матильду несколько лет ращу!
- Я найду Мишку. И гусыню найду.
- Ты и внука-то найти не можешь, полдня за ним бегаешь! А он вон какой, не управишь! Вся деревня видит!
- Клавдия Петровна. Я найду.
- Найдёшь, а толку? Завтра он мне крышу разберёт! Или кур переловит! Ему же всё можно, ему же бабушка веником погрозит и всё воспитание!
Клавдия стояла, красная, тяжело дышала, и пальцы, на которых закончились гуси, всё ещё были загнуты.
Баба Дуся стиснула черенок веника. Клавдия стояла, красная, с загнутыми пальцами, на которых закончились гуси. И ведь ни слова неправды: полдня бегает, не управляет, деревня видит. Всё так.
Двадцать минут назад она узнала про воду и калитку. Теперь снова: украл. Вот тебе и починил. Вот тебе и ведро.
А если правда? Если захотел показать пацанам, как гусыню за крылья удержать? Мишка мог. Мишка что угодно мог, в этом и была беда.
Баба Дуся оставила Клавдию считать и пересчитывать оставшихся и пошла к пруду. Мальчишки были там, четверо, строили плот из ворованных досок. Конструкция выглядела так, будто её проектировали люди, которые видели корабль только на картинке. Мишки среди них не было.
- Где Михаил?
Пацаны переглянулись. Рыжий Санька, заместитель по всем операциям, шмыгнул носом.
- Убежал.
- Куда?
- К оврагу. Засвистел и побежал.
- Давно?
- Ну, не знаю. Мы доску примеряли, а он чего-то услышал и рванул. Сказал, надо спасти кого-то.
- Кого спасти?
- Не сказал. Свистнул и всё.
- Один побежал?
- Один. Мы хотели за ним, он крикнул: сами справитесь!
Второй мальчишка, стриженый, с ободранными коленями, подтвердил:
- Он чего-то услышал, типа крик какой-то. Мы не слышали, а он услышал и сразу рванул. Мишка, он такой, ему пока объяснишь, он уже там.
Спасти. Баба Дуся перехватила веник и пошла к оврагу. Быстро. Потом побежала, хотя колени гудели, а бигуди давно сбились.
Где-то внутри ворочалось нехорошее: а если он и правда утащил гусыню? Если сейчас она придёт и увидит Мишку с Матильдой, довольного, и он начнёт выпаливать оправдание на одном выдохе, как утром за завтраком? Тогда Клавдия права. Тогда не справляется. Тогда звонить родителям, тогда лето кончилось, тогда всё, что она знала про внука, ничего не стоит.
А если не утащил?
Спуск к оврагу начинался за старыми ракитами. Тропинка шла вниз, в крапиву и лопухи, и баба Дуся подумала, что давно тут не ходила, лет пять, с тех пор как убрала велосипед в сарай.
Из оврага доносилось шипение. И голос Мишки:
- Тихо, тихо, я ж тебя вытаскиваю, дура ты пернатая!
***
Мишка стоял по колено в грязи, весь в крапивных волдырях, и держал за крылья Матильду, которая шипела, била свободным крылом и не желала никакого спасения.
Гусыня забрела в овраг сама, через пролом в старом заборе, спустилась к ручью и не смогла выбраться по скользкому глинистому склону. Глина после позавчерашнего дождя раскисла, лапы разъезжались. Матильда была вся в грязи, перья слиплись, и орала так, что слышно было, наверно, до соседней деревни.
Баба Дуся положила веник наверху. Не бросила, а положила аккуратно, прутьями от края, будто расставалась надолго. Потом стала спускаться, цепляясь за корни ракиты. Крапива жгла руки, подол цеплялся за ветки.
- Держи крепче, не пускай.
- Я держу! Она кусается, баб Дусь!
- А ты думал, она спасибо скажет?
- Она мне два раза по уху врезала. Крылом!
- Терпи. Давай, я сзади подойду.
- Осторожно, там скользко. Я два раза упал уже.
- Вижу. Ты весь в глине.
- Это не глина. Точнее, глина тоже.
Мишка держал. Матильда рванулась, вывернулась, но он навалился снова, обхватил, прижал к себе, мокрый, грязный, с исцарапанными руками.
- Баб Дусь, ты ей голову придержи, она шею вытягивает и кусает.
- Знаю, не первый раз с гусями.
- Ты тоже гусей ловила?
- Я, Мишань, в твои годы ещё и не такое ловила.
Баба Дуся положила ладонь Матильде на спину, стала гладить, приговаривая то, что приговаривают всем на свете, кто боится. Ну-ну. Всё. Ничего.
Матильда затихла. Не сразу, но крылья сложила.
Вытаскивали вдвоём. Мишка снизу подталкивал, баба Дуся тянула сверху, и гусыня скользила в руках, тяжёлая, мокрая. Когда Матильда наконец выбралась на сухое, вся в глине, оскорблённая до последнего пера, Мишка сел на землю прямо в крапиву и вытер лицо грязной рукой.
- Я её услышал. С пруда. Она орала, а выбраться не могла.
- И ты полез.
- А что, ждать? Она бы там до вечера просидела.
Баба Дуся смотрела на внука. Грязный, исцарапанный, мокрый, с крапивными пятнами на руках и шее. Рогатка торчала из заднего кармана, целая, не потерял и в овраге. Он был ловкий. Не боялся ни грязи, ни гусиного клюва. Другой бы побежал за взрослыми. А этот полез сам, потому что она орала. Потому что надо.
Весь в деда.
Баба Дуся подумала это и удивилась тому, как изменилось слово за один день. Утром было приговором. А сейчас... нет. Не надо про это. Не вслух. Она посмотрела на его ободранные руки, на рогатку в кармане и ничего не сказала.
Фотография в рамке из-под календаря смотрела бы с хитрым прищуром.
***
Гусыню вернули. Баба Дуся несла Матильду, прижав к себе, подол испорчен, руки в глине. Мишка шёл рядом, хромал на левую ногу, ободрал о корень. Не жаловался.
- Нога болит?
- Не-а. Царапина.
- Покажешь дома, йодом помажу.
- Бабань, ну чего йодом, там и так заживёт.
Клавдия Петровна приняла Матильду, осмотрела, ощупала перья, погладила по голове, загнала в загон. Стояла, смотрела, как гусыня пьёт из корыта.
- Вся грязная.
- В овраге была, - сказала баба Дуся. - Через пролом в заборе ушла. Мишка вытащил.
- Пролом-то давно надо заделать, - сказала Клавдия и погладила Матильду по голове ещё раз. - Ты ведь сама ушла, да? Сама. Дура ты, Матильда.
- Мишка два раза упал, пока вытаскивал.
- Вижу. Грязный-то какой, Евдокия.
- Грязный.
- И исцарапанный весь.
Клавдия Петровна посмотрела на Мишку. Мишка стоял, ободранный, и ковырял землю босой ногой.
- Иди домой, Михаил. Мойся, - сказала Клавдия и отвернулась к загону.
И пошла пересчитывать остальных, бормоча имена: Борис, Глафира, Зинка.
Баба Дуся не обиделась. Знала Клавдию сорок лет. Когда Клавдия молчит вместо того чтобы кричать, это и есть спасибо.
Вечер пришёл мягко, как приходит в июле, когда зной не уходит разом, а отступает по шагу. Сначала тень делается длиннее. Потом ветерок трогает листву. Потом воздух светлеет, и дышать можно.
Рассохшаяся доска на крыльце скрипнула, когда баба Дуся села. Мишка рядом, грязный, исцарапанный, жевал яблоко, зелёное, незрелое. Она хотела сказать, что живот заболит. Не сказала. Пусть.
Веник стоял, прислонённый к перилам. Тихий. Прутьями вверх.
Ходики в доме тикали, отставая на свои семь минут. Старая почтовая сумка висела на гвозде у двери, в ней теперь семена. Фотография в рамке смотрела со стены.
- Бабань, завтра плот доделаем? Нам ещё одна доска нужна.
- А старые куда дел?
- Какие старые?
- Которые с мостков, Михаил.
Мишка сделал лицо, которое означало, что вопрос несправедливый и ответ на него потребует отдельной длинной речи. Баба Дуся это лицо знала. Дед делал такое же, один в один, когда спрашивали, куда он дел получку.
- Мне Санька говорил, что мостки всё равно старые...
- Михаил.
- Ну ладно, ладно.
- Только доски верни, откуда взял.
- А плот?
- Плот из своих досок. Найдёшь.
Сорвался с крыльца. Пятки мелькнули в сумерках, те самые загорелые пятки, что утром мелькали между грядок. Яблочный огрызок остался на ступеньке.
Баба Дуся посидела ещё. Ветерок прошёл по верхушкам яблонь. Из-за заборов доносились вечерние звуки: где-то мычали, где-то гремели вёдрами, Клавдия загоняла гусей, перечисляя по именам.
Встала, взяла веник и стала подметать крыльцо. Не торопясь. Прутья шуршали по-вечернему. Сор летел со ступенек, доска поскрипывала. Подмела. Поставила веник к стене. Улыбнулась.
Мишка этого не увидел. Он был уже далеко.