Письмо нашли в кармане ватника, когда после Анны Тихоновны разбирали сенцы. Тетрадный лист, исписанный с обеих сторон, сложенный вчетверо. Ни конверта, ни адреса.
Степан. Это Нюра пишет, сестра твоя.
Может, и не след мне тебе писать. Да молчать сил нету. А вслух сказать не могу, при людях ведь, а при людях такого не выговоришь.
Вчера твою Катьку видела на том берегу. Бельё полоскала. Маленькая ещё, а с полной корзиной к воде спустилась, волокла по тропке, останавливалась, поправляла. Бельё мокрое, тяжёлое, а она тащит, не бросает. Упрямая. И когда выжимала простыню, голову набок клонила, вправо. Я аж за плетень схватилась. Точь-в-точь мамка наша. У мамки привычка такая была: что ни делает, голову вправо. И стирала так, и тесто месила, и в окно глядела.
Рукой подать до вас, а не дозваться.
Мишка прибежал с реки, видит, я у плетня стою, спрашивает: «Мам, кто та девчонка? Которая бельё полощет.» Я сказала: не знаю, не наша деревня. А он постоял, посмотрел через воду и говорит: «Она на бабу Дусю похожа. Как на карточке.» Двенадцать лет парню, а углядел то, что и взрослый не углядит через реку. Я промолчала. Что тут скажешь.
Ты, Степан, небось думаешь, у меня всё из-за покосов. И деревня так считает, и село ваше. В сорок шестом район угодья перекроил. До войны обе деревни заливной луг косили, кто раньше встанет, тот и с сеном. После войны нарезали по-новому: левый берег вашему колхозу, правый нашему. Нам суходол достался, вам пойменная трава, отава, весь жирный берег. Председатель наш, Тимофей Палыч, на район жаловался, бумаги возил. Не помогло. Собрание было в клубе, набились обе деревни. Ты встал за своих. Я за своих. Две руки из одной семьи, в разные стороны. Народ запомнил.
После того собрания и пошло. Ни здороваться при встрече, ни на помочь позвать, ни скотину через чужое стадо гнать. Бабы наши, если зареченскую на станции увидят, мимо пройдут, не кивнут. Мужики, кто с войны вернулся, на реке за верши чуть не дрались. А мужиков-то: у нас в бригаде двадцать два человека, из них трое мужиков, один хромой, у другого рука не разгибается после ранения. Остальные бабы да девчата. Я над ними бригадир. Не от хорошей жизни, а потому что поставить больше некого.
Четвёртый год так живём. Через реку камень долетит, а слова доброго не долетает.
Только вот что, Степан. Раз уж села и пишу, скажу как есть. Не в покосах дело. Покосы я бы пережила. Трава, она и на суходоле растёт, пожиже, да сено будет.
Дело в том, что ты ушёл.
Женился на Дарье и ушёл за реку. В чужой дом, к чужим людям. Батя к тому времени уже в земле лежал. Мамка одна осталась. И я при ней.
Помнишь, Стёпа, как мы с тобой маленькие в этой реке бродили? Ты меня за руку вёл, потому что течение с ног сбивало, а я тебе песку за шиворот сыпала. Мамка на берегу кричала: «Глубоко не лезьте!» Одна река была. Одна мать на берегу. И мы рядом.
А потом ты женился и ушёл. Я думала: не страшно, близко, через реку. Будет ходить, навещать мамку. Она того же ждала.
Каждое утро, Степан. Я печь затоплю, кашу поставлю, несу ей, а она уже не в постели. У калитки стоит, на воду глядит. «Стёпа нынче не придёт?» Я отвечаю: рано ещё, у него хозяйство, жена. Она покивает. Сядет за стол, ложку возьмёт, кашу поковыряет и к окну. «Лодки не видать?»
Ты первое время ходил. Раз в неделю, а случалось и чаще. Мамка в те дни оживала, суетилась, доставала из погреба солёные огурцы, чугунок с картошкой на стол ставила, полотенце чистое стелила. А потом деревни разругались, и тебе ходить стало тяжело. Наши на берегу поглядывали, бабы языки чесали. И Дарья твоя, думаю, слово имела. Лодка всё реже к нашему берегу причаливала.
А я ничего не сделала, чтобы тебе легче было. Могла бы сказать нашим: это брат мой, родная кровь, не трожьте. Бригадир всё ж таки, меня послушают. Но не сказала.
Потому что я злилась. Не за покосы. И, если по правде, Степан, не на тебя.
На мамку.
Я ей воду таскала. Дров наколю, двор вымету, грядки прополю, бельё перестираю, на ферму сбегаю, назад прибегу, печь проверю, в бригаде от зари до темна, а ночью домой. Она ложку отставит и к окну: «Лодки не видать?» Как будто меня нет. Как будто та, что рядом, не в счёт. Тосковать не по кому, вот она я, за стенкой, горшки ворочаю. А тоскует, выходит, по тому, кого нет. По тебе, Степан.
И когда деревни разругались окончательно, я не горевала. Грех, но не горевала. Тебе неловко, лодка реже, мамке не перед кем к калитке выходить. Ноги у неё болели, в тапках шаркала по горнице, до калитки уже не доходила. И я думала: вот теперь на меня посмотрит. Теперь, может, заметит, кто ей кашу варит и кто ночами подушку поправляет.
Не заметила.
Мамка слегла по весне сорок седьмого. Ноги совсем отказали. Я за ней ходила два года, Степан. Ночами вставала, воду подносила, рубахи меняла. Днём в поле, бригаду гоняю, нормы считаю, а в голове одно: успеть домой, мазь кончается, фельдшерица Клавдия Петровна велела натирать колени на ночь. В одном кармане бригадные наряды, в другом мамкино лекарство.
И ждала. Не знаю даже чего. Может, что она повернётся ко мне и скажет просто: «Нюра.» Моё имя. Чтобы я услышала: она меня видит. Что я для неё не та, которая «и так рядом, куда денется».
В феврале мамка позвала к кровати. Тихо, еле слышно. Я наклонилась. Два года этого ждала, Степан. А она одними губами: «Стёпу позови. Пусть Стёпа придёт.»
Я выпрямилась. Постояла над ней. Вышла в сени. Потом пошла к соседке Маруське, попросила передать записку: у ней невестка в ваше село ходит, к родне. Написала на клочке четыре слова: «Мать помирает. Приходи вторник.» Как чужому написала.
Ты пришёл. Я видела. Стоял за оградой кладбища, шапку держал в руках. Лицо серое. Кто-то из наших буркнул: «Зареченский явился.» Бабы зашептались. А я стояла у гроба, комья земли кидала и не обернулась.
Через ту ограду рукой достать. А я не протянула.
Мне бы окликнуть тебя. За рукав привести, рядом поставить. Мамка этого и хотела. Она всю жизнь одного хотела: чтобы мы рядом стояли. А я не окликнула. Не потому что людей постыдилась. А потому что она и мёртвая тебя позвала. Не меня. Последним словом было твоё имя. Не моё. Я два года не спала, с ложки кормила, рубахи перестирывала, а последнее, что она сказала, было «Стёпа».
Мёртвой матери не простила. Покойнице своей. Вот какая я, Степан. Вот какая у тебя сестра.
После похорон зима дотянула, весна прошла, лето отработали. Покосили суходол, сено набрали кое-как, бригада план дала. Район грамотой наградил. Повесила ту грамоту в правлении, пришла домой. Дом пустой. Мамкина кровать застелена, подушки горкой. На стене карточка: мамка молодая, в платке, у нашего колодца. Голову вправо клонит.
Тихо в доме так, что слышно, как за рекой собака лает. Может, ваша. А может, и не ваша. Но мне почему-то кажется, что ваша.
А на прошлой неделе Мишка пришёл мокрый до пояса. Я за ремень, а он: «Мам, погоди. Я на тот берег ходил, там сейчас вброд по колено, мелко. Ребята на том берегу хорошие. И девчонка та, которая бельё полощет. Она мне яблоко дала. У них антоновка в саду поспела, а ветку нагнуть не может, я помог.»
Достаёт из-за пазухи яблоко. Зелёное, кривобокое, с рыжим бочком. Я взяла. Хотела в окно выбросить. И не выбросила. Стояла посреди избы, а оно пахло. Антоновкой, мокрой травой, чужим садом. Твоим садом, Степан.
Положила его на стол. Рядом с мамкиной карточкой.
А Мишка говорит, тихо так: «Мам, та девчонка голову набок клонит. Как баба Дуся на карточке. Она нам родня?»
Я села на лавку. Долго молчала. Потом сказала: «Родня, Миш. Это Катька. Дочка дяди Степана. Сестра твоя двоюродная.»
Он кивнул и пошёл штаны сушить. Не удивился. Как будто и так знал. Или как будто ему без разницы: родня, не родня. Хороший человек рядом, и ладно. Дети проще нас, Степан.
Дети поладили без нас. Им река по колено. Мишка Катьке ветку нагибает, Катька Мишке яблоко отдаёт. А мы четвёртый год на разных берегах стоим и молчим. Тебе сорок, мне сорок два. Оба не молодые. Оба без матери. И мать одного хотела: чтобы рядом.
Я поняла одну вещь, Степан. Пока писала, до меня наконец дошло. Мамка не потому по тебе убивалась, что меня не любила. Она по тому тосковала, кого рядом нет. Так мать устроена. Была бы я за рекой, а ты при ней, она бы каждое утро к калитке выходила: «Нюра нынче не придёт?» И ты бы ей воду носил и злился бы, что она по мне высматривает лодку. Мать стоит лицом к тому берегу, откуда ждёт.
А я этого столько лет не могла понять. И за своё непонимание столько дров наломала, что на три зимы хватит топить.
Приходи, Стёпа. Не бойся наших. Я бригадир, я скажу людям. Скажу: брат мой, кто худое слово обронит, со мной будет дело. А не послушают, так Мишка всё равно вброд дорожку натопчет. Упрямый. В нашу породу.
Рукой подать, а не дозваться. Это я про себя, Степан. До себя не могла дозваться, покуда не села и не написала.
Приходи. Дверь не заперта.
Сестра твоя Нюра.