В бухгалтерии «Новотехстроя» гудел ксерокс, размножая накладные за прошлый квартал, и этот монотонный звук перекрывал даже бормотание кофеварки в углу.
Степан Аркадьевич Брусникин переступил порог отдела не с папкой для согласования смет, как обычно, а с коробкой, перетянутой золотистой лентой, которую он водрузил прямо на стопку еще не подшитых ведомостей перед Таисией, сдвинув в сторону стаканчик с карандашами.
— Таисия Романовна, душенька, вы же у нас сладкоежка. Я заметил, как вы в прошлый вторник эклер уплетали за обе щеки. Так что вот, от чистого сердца, бельгийский шоколад, ручной работы, — пророкотал он своим хорошо поставленным командирским басом, который в прежние времена разносился по планеркам, заставляя вздрагивать нерадивых прорабов, а теперь звучал почти интимно, с каким-то неуместным придыханием, от которого у Таисии вмиг испортилось настроение.
Таисия подцепила край золотистой ленты ногтем, даже не развязывая ее, а просто смещая чуть в сторону, чтобы увидеть название кондитерской на вкладыше. Равнодушно пожала плечами, потому что на самом деле предпочитала сухофрукты и орехи любым, даже самым изысканным сладостям. Но отказываться от подарка, который при всем отделе вручает пожилой, уважаемый человек, начальник смежного участка и просто приятный в общении мужчина, было бы верхом неприличия. Она и процедила сквозь зубы что-то про «большое спасибо, очень неожиданно» и задвинула коробку подальше за монитор, надеясь, что инцидент исчерпан.
Однако Брусникин не ушел ни через минуту, ни через пять. Мужчина принялся расхаживать по бухгалтерии, заложив большие пальцы за ремень своих вельветовых брюк, одновременно рассказывая длинную историю про то, как он в молодости работал на Севере и однажды медведь забрался в столовую, опрокинул бачок с компотом, а бригадир, мужик суровый и немногословный, запустил в зверя черпаком, да так ловко, что черпак раскололся надвое, а медведь ретировался с позором.
И вот тогда-то, во время кульминации рассказа про медведя и черпак, он вдруг приблизился к Таисии со спины, положил свою широкую ладонь на спинку ее кресла, нависнув так, что она кожей ощутила жар его тела. Таисия резко развернулась на стуле, инстинктивно выставив перед собой карандаш, как дирижерскую палочку.
— Степан Аркадьевич, вы мне лучше скажите, счет-фактуру от девятнадцатого числа переделывать будете или так и зависнет оплата до ноября? — спросила она нарочито сухим тоном, отъезжая на кресле к самому краю стола и делая вид, что перебирает бумаги
Пальцы у нее заметно дрожали, и это не укрылось от Лидочки, которая сидела напротив и все видела, но предпочла уткнуться в экран ноутбука с таким усердием, словно изучала не квартальный баланс, а секретную переписку Пентагона.
После того случая с медведем и черпаком Брусникин стал захаживать в бухгалтерию под любым предлогом: то ему требовалось сверить график начислений премиальных, хотя премиальными занимался совершенно другой отдел, то он приносил распечатки с новыми нормативами расхода материалов, где все цифры были сведены в таблицу, которую Таисия якобы могла понять лучше всех остальных.
И всякий раз, передавая ей бумаги, он норовил задержать ее пальцы в своей руке чуть дольше необходимого, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони. У Таисии по коже бежали мурашки не приятного волнения, а самого настоящего отвращения, какое бывает, если нечаянно прикоснуться к чему-то липкому в темноте.
— Да что ж ты делаешь-то, старый хрен, — прошептала Таисия однажды вечером, стоя перед зеркалом в прихожей своей квартиры и разматывая шарф.
Глянула на свое отражение, словно ожидая от него объяснений, почему именно она, тридцатисемилетняя разведенка, зам главбуха и человек, который никогда не строил никому глазки на работе, вдруг стала объектом такого навязчивого внимания со стороны женатого деда, у которого сын старше нее на пару лет, а внук ходит в девятый класс. Никаких предпосылок для такого поворота не было, абсолютно никаких. Если не считать того дурацкого куска торта во вторник, которым она просто поделилась с Брусникиным. Торт приносила Лидочка в честь дня рождения.
Развязка наступила в пятницу, ближе к трем часам, когда большая часть сотрудников уже разбрелась по домам, пользуясь сокращенным днем. Таисия задержалась, чтобы доделать проклятую сверку по транспортным расходам, в которой дебет с кредитом не сходился на двадцать три рубля восемнадцать копеек. И тут появился Степан Аркадьевич с очередной коробкой конфет, на сей раз прямоугольной, бордовой и без ленты.
— Таисия Романовна, голубушка, вы поражаете меня своим трудолюбием. Все нормальные люди уже перед телевизором, а вы тут корпите, как гимназистка перед экзаменом. Давайте я вас угощу. У меня в кабинете коньячок армянский, десять лет выдержки, грех не пригубить в пятницу.
Он говорил все это, а сам подходил все ближе, минуя канцелярский шкаф, минуя фикус в кадке, который стоял на страже у двери. Таисия, услышав про коньяк, отчетливо поняла, что сейчас произойдет нечто совсем уж запредельное, не укладывающееся в рамки обычного рабочего флирта, который хоть как-то можно списать на особенности характера или старческую сентиментальность.
Степан Аркадьевич обошел стол и, не спрашивая разрешения, убрал с ее плеча прядь волос, заправляя ее за ухо с интимной тщательностью. А затем второй рукой вдруг обхватил Таисию за талию, притискивая к себе с неожиданной силой, совсем не стариковской. Его горячие, сухие пальцы поползли вверх по ее ребрам, целясь туда, куда не смел целиться даже бывший муж в последний год их совместной жизни, не то что посторонний дед, годящийся ей в отцы. И от этого грубого вторжения у Таисии не осталось в голове ни единой мысли, кроме одной, матерной. Но озвучивать ее она не стала.
Вместо этого женщина уперлась кулаками ему в грудь, ощущая под рубашкой дряблую плоть и бугры ребер, и оттолкнула с такой силой, что Степан Аркадьевич отшатнулся на полшага, едва не опрокинув подставку с журналами. Таисия, хватая ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба, и не в силах подобрать цензурное выражение, выкрикнула то, что первым пришло на ум:
— Ты охренел, дедуля?! Руки свои паршивые при себе держи, понял?! Я тебе кто, практикантка сопливая, чтобы ты меня лапал втихаря?! Ты вообще в своем уме или маразм подкрался незаметно?!
Брусникин выпрямился, оправляя пиджак, и его лицо, только что раскрасневшееся от возбуждения, вмиг осунулось, приобрело обиженное выражение, как у ребенка, у которого отобрали игрушку. Он произнес дрогнувшим голосом, в котором слышалась неподдельная горечь:
— Ну зачем же вы так, Таисия Романовна. Я ведь от чистого сердца, по-отечески. А вы меня дедулей обозвали и маразм приписали. Это низко с вашей стороны, низко и несправедливо. Я к вам со всей душой, а вы такие слова обидные швыряете, словно я вам враг какой.
— По-отечески?! — взвилась Таисия, и ее голос, обычно негромкий и спокойный, зазвенел на всю бухгалтерию, отражаясь от пустых стеллажей. — Ты дочерям своим так грудь и лапаешь? Конфеты свои забери и проваливай отсюда, пока я охрану не вызвала!
Она схватила коробку в бордовой обертке, и швырнула ее Брусникину прямо в грудь, целясь в узел галстука, который съехал набок во время их короткой борьбы. Коробка, ударившись о пиджак, шлепнулась на пол, разъехалась по линолеуму, рассыпая конфеты в золотистых обертках, похожие на жуков-скарабеев, застывших в янтаре. Степан Аркадьевич, перешагнув через это сладкое безобразие, развернулся и вышел в коридор, не проронив больше ни слова. Его шаги, тяжелые и неровные, гулко простучали по направлению к лифту, оставляя Таисию наедине с рассыпанными конфетами и двадцатью тремя рублями, которые так и не желали сходиться.
В понедельник он не появился, и во вторник тоже. Таисия, уже успокоившаяся после пятничного инцидента, успела подумать, что история закончилась и можно выдохнуть. Однако в среду, часу во втором пополудни, когда она в одиночестве разогревала в микроволновке гречку с куриной котлетой и размышляла, стоит ли добавлять в гречку майонез или лучше обойтись без этого вульгарного сочетания, дверь бухгалтерии распахнулась и на пороге снова возник Брусникин. На сей раз без пиджака, в одной светло-голубой рубашке с подвернутыми рукавами, что делало его похожим на пенсионера, который собрался копать грядки, но передумал и зашел в офис показаться сослуживцам.
В руках он держал букет. Огромный, нелепый сноп из подсолнухов и каких-то синих колючих цветов, обернутых в крафтовую бумагу. Вид у него при этом был такой торжественно-покаянный, словно он пришел не в бухгалтерию, а как минимум на аудиенцию к Папе Римскому, чтобы замолить все смертные грехи разом и получить индульгенцию на ближайшие пару столетий.
— Таисия Романовна, умоляю, не гоните меня. Я пришел извиниться, я был неправ. Старый дурак, потерял голову, сам не понимаю, что на меня нашло. Бес попутал, простите великодушно, каюсь, виноват.
Он говорил быстро, проглатывая окончания слов, и прижимал свободную руку к сердцу, туда, где стоял кардиостимулятор, про который Таисия знала из прошлых разговоров. Сейчас мужчина впервые вызвал у нее даже не сочувствие, а раздражение пополам с брезгливостью. Ну, как у человека с больным сердцем может быть столько наглости и отсутствия тормозов?
— Степан Аркадьевич, извинения приняты. Давайте закроем тему и больше никогда к ней не будем возвращаться, — Таисия выключила микроволновку и скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что разговор окончен и букет она примет исключительно из вежливости.
Но Брусникин, восприняв ее слова как сигнал к примирению, широко улыбнулся, обнажив желтоватые зубы, и вдруг ринулся к ней с раскрытыми объятиями, намереваясь то ли заключить в благодарственный хуг, то ли расцеловать в обе щеки на европейский манер. И в этой его решимости было столько неадекватной уверенности в собственной неотразимости, что Таисия на секунду опешила.
Потом она ужом вывернулась из-под его рук, оставив в его объятиях лишь спинку офисного кресла, а сама отскочила к двери, ведущей в смежную комнату, где стоял архивный шкаф и старый диван. С порога, уже взявшись за ручку двери, бросила через плечо с такой интонацией, с какой разговаривают с невменяемыми пациентами в психиатрических клиниках:
— Еще раз полезешь, и заявление на стол директору ляжет сегодня же. И плевать я хотела на твой стаж и на то, что ты воевал с медведями на Севере.
Она хлопнула дверью в смежную комнату, подперла ее изнутри стулом на всякий случай, хотя и понимала, что старик вряд ли станет ломиться. Принялась считать до десяти, пытаясь унять бешеный стук крови в висках. А в голове у нее билась одна-единственная мысль: почему, ну почему он не понимает, что ей тридцать семь и она не обязана быть вежливой, когда ее лапают без спросу, что ее тело принадлежит только ей и никакие конфеты, букеты и старые заслуги перед Отечеством не дают индульгенцию на прикосновения. Это же элементарно, этому еще в песочнице учат — нельзя трогать другого человека, если он не хочет, чтобы его трогали. Брусникин, судя по всему, пропустил этот урок мимо ушей, занятый более важными делами вроде борьбы с медведями на Севере.
За дверью послышались шаги, потом приглушенное старческое бормотание, в котором можно было разобрать отдельные слова: «неблагодарная», «я к ней со всей душой», «нынешняя молодежь совсем стыд потеряла», и наконец все стихло. Таисия, выждав еще минут пять для верности, вышла из своего убежища и первым делом набрала номер Лидочки.
— Лидка, привет, ты сейчас где? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
— В очереди в столовке, тебе что-то взять? — отозвалась Лида, и на заднем плане слышался лязг подносов и многоголосый гул.
— Не буду, слушай, мне нужна информация, ты же у нас в отдел кадров бегаешь чаще всех. Скажи, на Брусникина Степана Аркадьевича были жалобы от сотрудниц? От других женщин, вообще по компании, может, из цеха кто-то жаловался, из планового отдела, откуда угодно?
Лидочка заговорила, понизив голос до шепота, так что Таисии приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова:
— Ой, Таисия Романовна, я думала, вы в курсе. Это же все знают, но вслух не говорят. Степан Аркадьевич — он же заслуженный, у него орден. Так что его особо не трогают, но вы не первая, нет, далеко не первая. В прошлом году Марина из снабжения уволилась именно из-за него. Она просто собрала вещи и написала по собственному, а начальник отдела снабжения даже не поинтересовался, почему ценный сотрудник уходит в никуда, он просто подписал обходной лист и взял нового человека по объявлению.
— То есть это продолжается годами, и все молчат, потому что у него связи, а женщины пусть увольняются, да? — Таисия прижала трубку плечом к уху, одновременно выгребая из ящика стола чистый бланк заявления на имя генерального директора, потому что решение созрело мгновенно, без долгих раздумий и взвешиваний «за» и «против», как созревает нарыв, который необходимо вскрыть немедленно, не откладывая до понедельника.
— Ну примерно так, — вздохнула Лидочка. — Вы только это, если что, меня не выдавайте, я ничего не говорила. Меня муж убьет, если я с работы вылечу, у нас кредит за машину и вообще...
— Не выдам, — пообещала Таисия и отключилась, глядя на белый лист с напечатанной шапкой и думая о том, что сейчас она сделает то, чего не сделала ни Мариночка из снабжения, ни кто-либо до нее, и плевать ей на ордена и заслуги.
Она уже вывела в верхнем углу сегодняшнее число и вывела «Генеральному директору ООО «Новотехстрой» Перелыгину И.В. от Корчагиной Т.Р., заявление», когда дверь распахнулась снова, и на пороге выросла грузная фигура самого Брусникина, который далеко не ушел, а все это время наматывал круги вокруг автомата с газировкой и размышляя, как дальше строить свою линию поведения.
— Таисия, давай поговорим, ну серьезно, без этих твоих истерик, по-человечески, — он прошел в кабинет уже без букета, но с той же фамильярной развязностью, которая бесила Таисию больше, чем его приставания
В обращении по имени, без отчества, сквозило нечто такое, что превращало их отношения из рабочих в якобы личные. А она этого личного не хотела категорически и не давала к нему ни малейшего повода.
— Ты пойми, дурочка, у нас с тобой могло бы что-то получиться. Я же не мальчик, я мужчина опытный, с положением. Я могу тебе такие условия создать, какие тебе твои ровесники даже во сне не предложат. У меня связи во всех инстанциях, я могу тебя главбухом сделать уже через полгода, если будешь умницей и перестанешь ломаться, как целка на выданье. Ты же взрослая тетка, должна понимать, что в жизни все решается через личные отношения.
Услышав слово «целка», Таисия положила ручку на стол с такой осторожностью, словно ручка была гранатой с выдернутой чекой, и подняла на Степана Аркадьевича глаза, в которых не осталось страха. Она улыбнулась так, как улыбается судья, зачитывающий приговор, в котором нет ни одного смягчающего обстоятельства.
— Степан Аркадьевич, дорогой вы мой человек, — голос ее звучал почти ласково, с каким-то даже сочувствием, от которого Брусникин поежился. — Вы сейчас выйдете из бухгалтерии, и больше никогда, слышите, никогда в жизни не переступите ее порог с какими-либо намерениями, кроме рабочих. Все ваши накладные, счета и фактуры будете передавать через Лидочку, вот через этот лоток для входящих документов, видите, он стоит на стеллаже. А если вы еще хоть раз позволите себе ко мне прикоснуться, или назвать меня «дурочкой», или «теткой», или каким-нибудь другим словечком из вашего лексикона старого совкового бабника, я не просто пойду к Перелыгину, я пойду к прокурору. И будьте уверены, Степан Аркадьевич, я найду Марину из снабжения, и мы вместе напишем такое заявление, что ваши ордена не спасут, и репутация вашей приличной семьи, про которую вы так любите рассказывать на летучках, пойдет ко всем чертям. Домогательства на рабочем месте — это статья, дедуля, самая настоящая уголовная статья, и вам, с вашим-то кардиостимулятором, лучше не доводить до греха.
Брусникин молчал, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на лед рыба. Таисии почти стало его жаль, почти, но не до конца, потому что она вспомнила Лидочкин шепот про Марину, и эта жалость испарилась без следа.
— Это шантаж? — выдавил наконец Брусникин сдавленным голосом, и впервые за все время их знакомства она увидела не самоуверенного начальника участка, а дряхлого, испуганного старика.
— Это предупреждение, — отрезала Таисия.
Брусникин двинулся к выходу, и по тому, как он шаркал подошвами по линолеуму, было заметно, что вся его былая бравость улетучилась бесследно.
Вечером того же дня Таисия сидела в гостях у своей двоюродной сестры, которая работала психотерапевтом в частной клинике и умела слушать так, что проблемы собеседника сами собой укладывались в стройную логическую схему, как пазл из тысячи фрагментов. Она рассказывала всю эту историю с самого начала, с первой коробки бельгийского шоколада до финального монолога про прокурора и уголовную статью, не упуская ни единой детали.
— Тая, ты правильно все сделала. Только я тебе сейчас объясню, почему такие, как твой Брусникин, ведут себя подобным образом, и ты, пожалуйста, не перебивай, а то я собьюсь с мысли, — сестра поставила чашку на блюдце и откинулась на спинку дивана, обитого велюром цвета маренго. — Есть такой феномен, называется «синдром вахтера», но в более широком смысле — это когда пожилой человек, занимавший когда-то руководящую должность, обладавший властью и авторитетом, вдруг осознает, что время уходит, что молодость прошла, что тело уже не то, что на пляже на него не оборачиваются девушки в бикини, а только предлагают помочь донести шезлонг. И вот это осознание собственной увядающей мужественности настолько невыносимо для определенного типа мужчин, что они начинают искать подтверждения своей привлекательности любой ценой. Идеальный объект для таких поисков — женщина намного моложе, находящаяся в зависимом положении, коллега, подчиненная, та, которая не может просто взять и уйти, потому что связана рабочими обязательствами. Он это прекрасно понимает и пользуется этим, и возраст тут не помеха, а скорее катализатор, потому что «мне шестьдесят девять, а я еще ого-го». И каждая новая попытка — это не про тебя, Тайка, это про него, про его внутреннюю панику перед старческой немощью, про его страх смерти, про его желание доказать самому себе, что он еще в игре, что его рано списывать со счетов. Конфеты, букеты, объятия — это не ухаживания, это терапия для его угасающего эго, понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Таисия, отхлебывая облепиховый чай и морщась от кисловатого привкуса. — Но легче мне от этого понимания не становится, потому что он меня за грудь хватал и за талию, и предлагал карьеру через постель. И это уже не терапия никакая, это уголовщина. Меня просто трясет до сих пор, и я не знаю, как завтра на работу идти. Он же там будет, и придется с ним в коридоре пересекаться, и от одной мысли об этом меня мутить начинает.
— А ты не ходи пока на работу, возьми больничный на неделю. Я тебе организую через своих знакомых в поликлинике. У тебя нервное истощение, это чистая правда, — Алиса подалась вперед и взяла сестру за руку. — А еще лучше — напиши заявление по собственному и устройся в другое место. Да тебя с руками оторвут в нашем медицинском центре, им как раз главбух нужен, зарплата выше, чем в твоем «Новотехстрое», и соцпакет нормальный. А начальник там женщина, так что домогаться тебя никто точно не станет.
Таисия допила чай, помолчала.
— А давай, — выдохнула она. — Напишу заявление, пока во мне злость играет и пока я не передумала. И плевать мне на отработку, у меня отпуск неотгуленный за три года, пусть попробуют не подписать. А Степан Аркадьевич пусть ищет себе другую дурочку. Может, найдет, но я сильно в этом сомневаюсь.