— Ань, надо поговорить.
Игорь сказал это так тихо, что я сначала не поняла, что он обращается ко мне. На кухне шумел чайник, под ногами каталась розовая крышка от детской бутылочки, а Мила, наша дочь, сидела прямо на линолеуме и пыталась надеть себе на голову мой носок.
Обычный вечер. Мокрые рукава после посуды. Усталость такая плотная, что даже свет над столом казался тяжелым.
— Что опять? — спросила я и сама услышала, как колко это вышло.
Игорь положил на стол сложенный пополам листок. Обычный тетрадный, в клетку. На нем его размашистым почерком были выписаны суммы: кредит за ремонт, карта, рассрочка за стиральную машинку, коммуналка, садик, который нам только предстоял, но уже маячил где-то рядом.
— Я посчитал, — сказал он. — Мы не вытянем.
Я вытерла руки о полотенце с выцветшими петухами, подаренное мамой еще на новоселье.
— Как не вытянем? Ты же говорил, что до весны потерпим.
— Я думал. Но цены, сама видишь. И платежи наложились.
Он не смотрел на меня. Водил пальцем по клеточкам и не поднимал глаз.
— Игорь, я в декрете.
— Я знаю.
— Миле два года только в ноябре будет.
— Я знаю, Ань.
Он сказал это мягко, почти жалобно. Я уже открыла рот, но сжала полотенце в руках.
— На работу тебе надо выйти, — сказал он наконец. — Хотя бы на полставки. Или удаленно, как ты раньше говорила. Ты же сама хотела не терять место.
Я коротко засмеялась.
— Я хотела не терять себя, Игорь. Это немного другое.
— Ну вот и не потеряешь. Зато вылезем.
Мила стянула носок с головы и радостно заявила:
— Мама, шапа!
Я наклонилась, поправила ей волосы. Они пахли детским шампунем и молоком. Она обняла меня за колено липкими пальцами, и я вдруг очень ясно представила: утром я ухожу, она плачет, тянет ко мне руки, а я надеваю сапоги и делаю вид, что очень спешу.
— А с ней кто будет? — спросила я.
— Моя мама поможет. Твоя тоже иногда. Можно няню на пару часов.
— Няню? У нас денег нет, но няня будет?
— Ань, не цепляйся. Я же варианты ищу.
Я посмотрела на листок. Когда-то ремонт казался нам способом сделать жизнь комфортнее: обои, пол в коридоре, кухня без наворотов. Потом Игорю задержали премию, сломалась машина, и денег стало не хватать каждый месяц. Мы резали траты, как могли. Я перестала покупать себе крем, красилась только по праздникам и научилась на детской площадке считать чужие куртки не из зависти, а из любопытства, как люди умудряются?
— Если я выйду, — сказала я, — ты будешь забирать Милу вечером. Без "совещание, застрял, мама посидит". Я одна не вывезу.
— Конечно.
Он ответил слишком быстро. Я заметила, как быстро он ответил, но промолчала.
Через неделю я позвонила своей начальнице.
— Анна? — удивилась она. — Ты же позже собиралась возвращаться.
— Обстоятельства.
— Ребенок?
— С ребенком все нормально.
В трубке шелестели бумаги.
— Могу дать тебе удаленные смены с заявками. Ночами и ранним утром людей мало, но отчеты все равно нужны. Справишься?
Я сказала, что справлюсь.
Сказала и сразу почувствовала, как накатила усталость.
Первую ночную смену я помню до сих пор. Мила уснула только к одиннадцати, перед этим разлила компот на диван и требовала читать одну и ту же книжку про медведя, который потерял сапог. Игорь лежал в комнате с телефоном.
— Ты бы хоть посуду убрал, — попросила я.
— Сейчас.
Я убрала тарелки сама, протерла стол, поставила ноутбук на кухне. На часах было 23:47. За окном стояли машины с белыми крышами после мокрого снега. Кухня остывала. Я накинула халат поверх футболки, налила чай и вошла в рабочую программу.
Сначала было даже приятно. Будто я снова не только мама в растянутых штанах, а человек с паролем, задачами и голосом в гарнитуре.
— Доброй ночи, Анна, слушаю вас.
На третьем звонке мужчина долго не мог найти номер заявки и раздражался, будто я спрятала его бумажку у него в прихожей. На пятом женщина плакала из-за неверного начисления. На восьмом у меня затекла спина. В два часа ночи Мила проснулась и заплакала.
Я сорвала гарнитуру и побежала в комнату. Игорь даже не открыл глаза.
— Игорь, подойди к ней.
— У тебя же перерыв?
— У меня звонок может пойти в любую минуту.
Он сел, потер лицо.
— Господи, Ань, ну она тебя зовет.
И я пошла. Прижала Милу к себе, качала, слушала, как в кухне тихо пикает программа. Потом вернулась, извинилась перед клиентом, который уже успел повисеть на линии, и допила холодный чай.
Днем я кормила Милу, стирала и собирала кубики с пола. Вечером ждала Игоря с работы.
— А есть что-нибудь нормальное?
Ночью я снова становилась Анной с гарнитурой.
Первые деньги пришли через месяц. Сумма была не царская, но для нас тогда казалась глотком воздуха. Я сидела на краю ванны, потому что только там можно было спокойно посмотреть телефон, и смотрела на зачисление в банковском приложении. Руки немного дрожали.
Игорь заглянул в дверь.
— Пришли?
— Пришли.
— Отлично. Давай я завтра внесу за карту и за садик авансом. Чтобы не копилось.
— Игорь, садик же еще не полный месяц.
— Там все равно надо. Мне звонили, говорили.
Он говорил уверенно. Я не стала уточнять. Отправила ему перевод. В назначении ничего особенного не написала, просто сумму. Мы же семья. Какие между своими назначения?
Еще через две недели он попросил на ремонтный кредит.
— Не хватает чуть-чуть. Я свою часть внес, но там остаток.
— Сколько?
Он назвал сумму.
— У меня тогда на продукты останется совсем мало.
— Я куплю. Не переживай.
Он купил макароны, курицу, два пакета молока, яблоки и почему-то дорогую колбасу, которую сам любил. Я перекладывала продукты в холодильник и решила, что мужчина тоже имеет право на радость. Нельзя же совсем зажать человека.
Потом пришла свекровь.
Мать Игоря была сухая, собранная, с прической, которая держалась при любой погоде. Она помогала с Милой два раза в неделю, и за это я была благодарна. Правда, благодарность иногда приходилось выкапывать из-под ее замечаний.
— Ребенок у тебя бледный, — сказала она, снимая сапоги в прихожей.
— Зима.
— И нервный. Мать ночами работает, вот и нервный.
— Я не от хорошей жизни.
— Все мы не от хорошей.
Она прошла на кухню, заглянула в кастрюлю.
— Суп жидковат.
Я промолчала. Она все-таки сидела с Милой, а я не могла позволить себе гордость.
Игорь в те месяцы стал странно спокойным. Он вздыхал, говорил о платежах, уставал, но в нем не было той загнанности, которая была во мне. Я считала дни до зарплаты, проверяла остаток на карте, ловила акции на подгузники. А он мог вдруг купить себе кофе по дороге домой.
— Сто семьдесят рублей, Игорь.
— Ань, ну что ты из-за кофе?
— Я не из-за кофе. Я просто считаю.
— Вот именно. Ты все время считаешь. С тобой уже разговаривать невозможно.
Раньше после таких слов я начинала объяснять, что не хотела обидеть.
— Я про деньги, Игорь. Не про мой тон.
Однажды я уснула прямо за ноутбуком. Просто выключилась на десять минут между заявками. Проснулась от того, что гарнитура съехала на щеку, а на экране мигало пропущенное обращение. Сердце забилось так, будто меня поймали на преступлении.
Утром я стояла перед зеркалом и не узнавала себя: лицо серое, под глазами тени, на футболке пятно от детского творожка. Мила тянула меня за штанину:
— Мама, гулять.
А я думала только о том, что если сяду на табуретку, то больше не встану.
— Игорь, — сказала я вечером, когда он пришел. — Нам надо пересмотреть график. Я так не могу.
Он снял куртку, повесил криво на крючок.
— Ань, ну осталось чуть-чуть.
— Сколько чуть-чуть?
— До лета точно полегче будет.
— Ты так в январе говорил про весну.
Он нахмурился.
— Я тоже работаю, между прочим.
— Я не говорю, что ты не работаешь.
— Но звучит именно так.
Он сказал это так, будто я обвиняла его, но я не отступила.
Милу взяли в утреннюю группу кратковременного пребывания. Для меня это было как окно в душной комнате. Три часа утром. Всего три часа, но я могла за это время поспать, принять душ, спокойно сделать часть работы.
В первый день Мила плакала в раздевалке, вцепившись в мою куртку.
— Мамочка, домой.
Воспитательница, круглолицая женщина с мягкими руками, присела рядом.
— Милочка, пойдем рыбок смотреть. У нас рыбки красивые.
Рыбок там было две, и обе выглядели философами. Но Мила на секунду отвлеклась, и я выскользнула за дверь. На улице я села на лавочку и заплакала. Тихо, без киношных всхлипов. Просто слезы текли, а я не успевала их вытирать.
Потом привыкли. Мила стала приносить из садика бумажные аппликации, песок в карманах и новые слова. Я стала чуть спокойнее дышать.
За садик деньги Игорь просил отдельно.
— Я сам оплачу, — говорил он. — У меня приложение стоит, там удобно.
— Может, я сама?
— Ань, ну зачем? Не хватало еще тебе в этом копаться. Ты и так на нервах.
Я соглашалась. Он же отец. Не сосед с третьего этажа.
Однажды утром мне позвонила воспитательница.
— Анна, извините, что беспокою. Вы сегодня Милу приведете?
— Да, конечно. Мы уже собираемся.
— Тогда зайдите, пожалуйста, к администратору. Там по оплате вопрос.
В садике пахло влажными варежками, кашей и детским мылом. Мила побежала к шкафчику, радостно показывая новой девочке свои сапоги с зайцами. Я пошла к администратору. Маленький кабинет, принтер на тумбочке, фикус с пыльными листьями.
— У вас задолженность висит, — сказала женщина, глядя в экран.
— Не может быть.
Смешная фраза. Как будто от нее на экране что-то изменится.
— Сейчас посмотрю. Да, за два месяца частично не закрыто.
— Но мы передавали деньги. Муж говорил, что оплачивает.
— Возможно, платеж не прошел или не туда ушел. Вы дома проверьте, пожалуйста.
Она чуть повернула ко мне монитор и показала сумму. Я не стала ничего фотографировать, не стала устраивать сцену. Поблагодарила и вышла в коридор.
Мила уже стояла у двери группы и махала мне рукой.
— Мам, пока!
Я улыбнулась ей так крепко, что заболели щеки.
Домой я шла медленно. Снег под ногами превратился в серую кашу. У подъезда дворник скреб лопатой лед, и этот звук бил прямо по зубам.
Первым делом я открыла свои переводы. Нашла суммы, которые отправляла Игорю: «садик», «платеж», «Игорю». Не все были подписаны, но даты я помнила. Вот в этот день он стоял у окна и говорил, что нужно срочно. Вот в этот Мила болела, а я переводила с температурой тридцать семь и восемь. Вот здесь ушла почти вся прибавка за ночные смены.
Я не знала, куда ушли эти деньги, и не могла утверждать лишнего. Но одно видела точно: я отправляла их на конкретные нужды или потому, что Игорь называл эти нужды, а часть платежей, как мне сказали в садике, не была закрыта.
Вечером Игорь пришел поздно.
— Ты почему не сказал, что за садик долг? — спросила я прямо в прихожей.
Он замер, держа ключи в руке.
— Какой долг?
— Мне сегодня сказали. За два месяца частично не оплачено.
— А, это. Там путаница.
— Какая?
— Ну, платеж завис, наверное. Я разберусь.
Он начал разуваться так медленно, будто речь шла о перегоревшей лампочке.
— Игорь, я тебе деньги переводила.
— Ань, я сказал, разберусь.
— Нет. Ты сейчас мне покажи оплату.
Он поднял голову.
— Что?
— Покажи, что ты оплатил.
В кухне щелкнул чайник. Мила в комнате укладывала куклу спать и тихо напевала что-то свое.
— Ты мне не доверяешь? — спросил Игорь.
— Я доверяла. Поэтому и переводила.
— Не надо так разговаривать.
— А как надо? Шепотом, чтобы долг не обиделся?
Он поморщился.
— С тобой стало невозможно.
Раньше эта фраза меня бы остановила. В тот вечер не остановила.
— Покажи оплату, Игорь.
Он достал телефон, потыкал в экран.
— Сейчас приложение не открывается.
— Удобно.
— Анна.
— Что?
— Я не мальчик, чтобы перед тобой отчитываться.
— А я не банкомат, чтобы молча выдавать.
Мы стояли друг напротив друга в узкой прихожей. Между нами валялась Милина варежка. Одна. Вторая, как всегда, неизвестно где. Маленькая, мокрая, с серым пальцем от снега.
— Давай без скандала, — сказал Игорь, проходя на кухню. — Я все закрою.
— Когда?
— На неделе.
— Из каких денег?
Он резко повернулся.
— Ты что, следователь?
Я замолчала. Не потому, что испугалась. Просто поняла: если продолжу, он снова уведет разговор в мой тон и свой статус. А мне нужны были не крики. Мне нужны были факты.
На следующий день я оплатила часть долга сама. С той карты, где оставались деньги на продукты. Потом купила куриные бедра по акции и стояла между полками, считая в уме, как дожить до зарплаты.
Через несколько дней Игорь сказал:
— Я закрыл остаток по садику.
— Покажи.
Он вздохнул, но показал экран с подтверждением. Дата была сегодняшняя.
— Спасибо, — сказала я.
— Ты теперь всегда так будешь? Проверять?
Я посмотрела на него. Он не выглядел злодеем. Обычный муж, пришел с работы, хочет ужин и тишину. После садика я уже не могла смотреть на его обещания спокойно.
— Буду, — сказала я. — Если деньги касаются меня и Милы.
После садика я стала внимательнее. Не рылась у него в карманах, не читала переписки, не устраивала засад. Но свои переводы подняла. Квитанции, которые были у меня, сложила в папку.
В субботу Игорь попросил меня забрать из его рюкзака зарядку.
— В переднем кармане, — крикнул он из ванной.
Я открыла карман. Зарядки там не было. Были чеки, мятая маска, визитка шиномонтажа и конверт. Белый, с логотипом его работы. Я бы не стала его открывать, если бы он не был уже надорван. Из него торчал край бумаги и пластиковая карта в темном держателе.
Зарядку я нашла в соседнем отделении, а конверт остался у меня в руке.
На бумаге было написано имя Игоря. Никаких тайных печатей. Просто информация о зарплатном проекте и карта, которую, судя по дате на листе, выдали не вчера.
Дата была осенняя.
Осенняя.
До моего выхода на работу.
Я стояла посреди комнаты и слышала, как в ванной шумит вода. Мила на полу кормила плюшевого зайца деревянной ложкой. Из кухни пахло подгоревшей овсянкой. Все было наше, домашнее, обычное. Только внутри у меня будто открыли окно в мороз.
Игорь вышел, вытирая волосы полотенцем.
— Нашла?
Я показала конверт.
Он остановился.
Не удивился. Не спросил, что это. Остановился.
— Что это? — спросила я.
— Карта.
— Я вижу, что не пирожок.
— Ань, только не сейчас.
— Опять?
Он прошел мимо меня на кухню.
— Это рабочая карта. Нам на нее часть выплат перевели.
— Каких выплат?
— Зарплатных.
Я села на стул. Ноги стали ватными.
— У тебя была вторая зарплатная карта?
— Не была, а есть.
— С осени?
Он молчал.
— С осени, Игорь?
— Ну с осени.
Мила подошла ко мне и положила ложку на колено.
— Мама, зайка кушал.
— Молодец, солнышко.
Я погладила ее по голове. Рука была холодная.
— То есть, когда ты показывал мне долги и говорил, что мне надо выходить из декрета, у тебя уже была еще одна карта, оформленная осенью?
— Анна, там не такие деньги.
— Какие?
— Нормальные, но не такие, чтобы все закрыть.
— Покажи поступления. Без покупок, без личного. Просто суммы, которые приходили.
Он усмехнулся.
— Началось.
— Покажи.
— Это мои деньги.
После этих слов у меня внутри все стихло.
Мои деньги.
А мои ночи? Мои переводы? Моя дочь, которую я раньше времени отдала в садик, потому что «мы не вытянем»? Моя спина, мой недосып, моя зарплата, которая уходила на его «я сам внесу»?
Я не сказала этого сразу.
— Хорошо, — произнесла я. — Твои деньги. А мои тогда чьи?
Игорь бросил полотенце на спинку стула.
— Ты сейчас все переворачиваешь. Я сделал резерв. На черный день.
— Чернее какого? Я ночью работаю, днем с ребенком, по садику висит долг, о котором мне сказали у администратора, а у тебя резерв.
— Резерв семье тоже нужен.
— Семья знала про него?
Он отвел глаза.
Тогда я впервые почувствовала, что мы не на одной стороне.
— Ты мог сказать, — сказала я. — Просто сказать: Ань, у меня есть отдельная карта, туда приходит часть зарплаты, давай решим, что с ней делать.
— И что бы ты сказала? Отдай все?
— А ты решил за меня?
— Я решил не устраивать панику.
Я тихо рассмеялась.
— Панику? Я в три ночи заявки принимала, а в семь утра кашу варила. Я переводила тебе деньги на садик, по которому висела задолженность. Я экономила на себе до смешного. И это, оказывается, я паниковала?
— Ты не понимаешь. Мужчина должен иметь запас.
— А женщина должна иметь мешок терпения?
— Не передергивай.
— Я не передергиваю. Я наконец-то слушаю, что ты говоришь.
Он потер лицо ладонями. Усталый, раздраженный, но не раскаявшийся.
— Я хотел потом сказать.
— Когда?
— Когда будет полегче.
— Не стало бы легче, если бы я не спросила.
В тот день я не кричала. Доварила овсянку, переодела Милу, протерла стол. Убрала мокрое полотенце, которое Игорь бросил на стул. Потом вернула его обратно. Пусть сам убирает.
Вечером, когда Мила уснула, я достала тетрадь. Не ту, где Игорь рисовал свои страшные суммы. Свою. Старую, с цветами на обложке. Села на кухне и начала писать.
Сколько я заработала за эти месяцы. Сколько перевела Игорю. Что оплатила сама. Какие платежи касались Милы. Где есть подтверждения. Где только память.
То, что помнила без чеков, я пометила отдельно.
Игорь зашел на кухню.
— Ты что делаешь?
— Считаю.
— Опять.
— Да. Теперь уже для себя.
Он постоял у двери.
— Ань, ну давай спокойно. Я не украл эти деньги.
— Я не говорю что украл.
— Но ты так смотришь.
— Я смотрю на мужа, который не рассказал мне о карте, на которую, по твоим словам, приходила часть зарплатных выплат, и при этом просил у меня переводы на платежи.
— Потому что мы семья.
— Вот именно.
Он сел рядом, сделал голос мягче.
— Ну хочешь, я сейчас переведу тебе какую-то сумму? Чтобы ты успокоилась.
Раньше я, может, ухватилась бы за это. Деньги были нужны. Но сейчас я услышала "на, только замолчи".
— Мне не подачка нужна.
— А что?
— Правила.
— Какие еще правила?
— Простые. Я больше не перевожу тебе деньги на платежи, которые не вижу. За садик плачу сама. За продукты скидываемся заранее, одинаково или по договоренности. Твои личные долги ты закрываешь сам. Общие обсуждаем с суммами и датами.
Он смотрел на меня так, будто я заговорила на иностранном языке.
— Ты хочешь раздельный бюджет?
— До тех пор, пока у нас нет доверия, да.
— Семья так не живет.
— Семья и так не живет, Игорь.
Он встал.
— Понятно. Значит, я теперь враг.
— Нет. Ты отец Милы и мой муж. Пока муж.
После слова "пока" Игорь посмотрел на меня уже иначе.
На следующий день я позвонила руководительнице.
— Можно мне убрать ночные смены? Или хотя бы сократить.
— Анна, у нас график уже стоит.
— Я понимаю. Я не отказываюсь работать. Но мне нужен другой режим. Я выгораю.
Она помолчала.
— У тебя голос как у человека, который три дня не спал.
— Почти угадали.
— Давай так. Ставлю тебе утренние окна и два вечера. Ночи сниму со следующей недели. Но отчеты не провалить.
— Не провалю.
Я завершила звонок и впервые за долгое время не почувствовала вины. Будто сняла тесные туфли, а ноги еще помнят боль.
Игорю я сказала вечером.
— Я меняю график. Ночей больше не будет.
— А деньги?
— Денег будет меньше.
— Анна, ты серьезно? У нас платежи.
— У тебя есть резерв.
Он покраснел.
— Ты теперь этим будешь тыкать?
— Нет. Я теперь буду учитывать реальность.
— Ты разрушаешь семью из-за карты.
Я даже ложку уронила.
— Дело не в карте, Игорь. Дело в том, что ты ее скрывал, когда я выматывалась ночами, ты скрывал деньги и называл это общим делом.
Следующие две недели были тяжелые. Игорь обижался молча. Демонстративно сам покупал себе хлеб и сыр, но продукты для дома забывал. Я не напоминала. Мила капризничала, чувствовала напряжение.
Свекровь позвонила, когда я чистила картошку.
— Игорь говорит, ты устроила финансовую блокаду.
— Я устроила оплату садика напрямую.
— Мужа нельзя так унижать.
— А жену можно?
На том конце повисла пауза.
— Ты всегда была резковата.
— Возможно. Зато теперь буду еще и внимательная.
Она фыркнула и закончила разговор. Я дочистила картошку и впервые не стала оправдываться перед человеком, который заранее назначил меня виноватой.
Через несколько дней Игорь сам принес распечатанный список платежей. Не официальный документ, просто таблицу, которую сделал в компьютере.
— Вот, — сказал он. — Чтобы ты не думала.
Там были суммы по кредиту, коммуналке, машине. Были и его личные траты. Не все, конечно. Но больше, чем раньше.
— А карта? — спросила я.
— На нее приходит часть зарплаты.
— Какая часть?
Он назвал сумму. Не огромную. Не такую, чтобы за месяц закрыть все долги и купить самолет. Но, по моей прикидке, с учетом долга по садику и моих ночных выплат, она могла хотя бы снять часть ночей или не доводить каждый разговор до катастрофы.
— Почему ты не сказал? — спросила я уже без злости. Устала злиться.
Игорь сел напротив.
— Я боялся.
— Чего?
— Что ты начнешь распоряжаться.
— Нашими деньгами?
— Моими.
Он сам услышал, как это прозвучало, и опустил глаза.
— Я привык, что у меня есть свое. До Милы было проще. Ты работала, я работал. А потом все как-то на меня навалилось.
— И ты решил навалить на меня?
— Я не так думал.
— А как?
За стеной соседский ребенок учил гаммы на пианино. Одна и та же кривая мелодия повторялась снова и снова.
— Мне казалось, ты дома, — сказал он наконец. — Ну... что тебе проще.
Я закрыла глаза.
— Игорь, я дома не лежала в санатории.
— Я понимаю.
— Нет.
Он не спорил. И это было новым.
Я не выгнала его в тот вечер. Не собрала чемодан, не позвонила подругам с криком "все, развод". Я не ушла в тот вечер, у нас была Мила, дом и слишком мало сил.
Но я сделала то, что могла.
Открыла отдельный счет для зарплаты. Перевела туда новые поступления. Игорю сказала спокойно:
— Моя зарплата теперь приходит сюда. Доступа к ней у тебя нет. Если нужен платеж — обсудим заранее.
Он криво усмехнулся.
— Ты теперь как чужая.
— Нет. Как взрослая.
Я сама оплатила садик за следующий месяц. Купила Миле зимние варежки сразу две пары, потому что одна вечно пропадает. Себе купила крем. Самый обычный. Вечером намазала руки и чуть не расплакалась.
На работе новый график дался не сразу. Я все равно уставала. Мила все равно просыпалась ночью. Игорь все равно иногда забывал купить хлеб. Но в моей жизни появилось несколько часов сна, и это оказалось почти роскошью.
Через месяц Игорь закрыл один из своих платежей сам. Пришел и положил на стол чек.
— Вот.
Я посмотрела.
— Хорошо.
— Просто хорошо?
— А что ты хотел?
— Не знаю. Чтобы ты увидела, что я не враг.
— Игорь, я не хочу видеть в тебе врага. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, а не напротив.
Он сел рядом.
— Я не знаю, как теперь.
— И я не знаю.
Мила заболела. Ничего страшного: температура, сопли, красные щеки. Но дети болеют всегда не вовремя. У меня отчет, у Игоря рабочий день, у свекрови запись к врачу.
Раньше я бы просто взяла все на себя, отменила смену, потеряла деньги, ночью догоняла работу и еще извинялась перед всеми.
В этот раз я сказала:
— Завтра ты остаешься до обеда. Я работаю утром.
Игорь не сразу понял.
— У меня совещание.
— У меня смена.
— Ань, ну ты же дома.
Я посмотрела на него.
Он осекся.
— Ладно. Попробую перенести.
— Не попробуешь. Перенесешь или возьмешь полдня. Я свои уже согласовала.
Он хотел возмутиться, но Мила позвала из комнаты:
— Папа, водичку.
И он пошел. Налил воду, сел рядом с ней, потрогал лоб. Неловко, неумело, но сам. Я стояла в дверях и смотрела, как он сидит у кровати с кружкой воды.
Утром он остался. Я работала на кухне и слышала, как он в комнате уговаривает Милу выпить лекарство, читает ей книжку про того самого медведя с сапогом и путает страницы.
— Папа, не так! — строго поправляла Мила.
К обеду он вышел на кухню измученный.
— Как ты так каждый день?
Я сняла наушник.
— Никак. Просто делала.
Он постоял, помолчал.
— Прости.
Слово было тихое. Без красивой речи, без обещаний исправиться навсегда.
Я не бросилась ему на шею. Во мне еще было много обиды. Но я кивнула.
— Я услышала.
Мы не помирились в один вечер. После такого доверие не возвращается за вечер. Игорь еще пытался обижаться, я еще срывалась на резкость. Иногда мы разговаривали нормально, иногда снова скатывались в ссоры.
Свекровь, конечно, сказала:
— Раньше женщины терпеливее были.
Я ответила:
— Раньше и стирали руками в корыте. Не все традиции полезно сохранять.