Обои на кухне пузырились на стыке с кафельным фартуком. Желтые цветы на них давно выцвели, покрылись тонким, липким слоем кухонной копоти, которую уже не брал ни один «Пемолюкс». Тамара Николаевна клеила их сама в девяносто восьмом, замешивая обойный клей в старом эмалированном тазу с отбитым краем.
Она всегда считала, что этот таз, эти ровно состыкованные швы и забитые до отказа полки с вареньем – и есть настоящая, прочная жизнь.
Перед самым приходом гостей конфорка шипела, на сковороде плевалась раскаленным маслом картошка. Тамара Николаевна яростно вытирала руки вафельным полотенцем. Геннадий стоял у окна. Он методично, до крови, расковыривал заусенец на большом пальце.
Его взгляд метался между начищенным пузатым чайником и вытертым пятном на линолеуме.
– Тома… Может, ну его, этот список? – голос у Геннадия был сухой, скрежещущий, он переступил с ноги на ногу. – Девчонка первый раз придет. Неудобно.
Тамара с силой швырнула полотенце на спинку стула. Ткань шлепнулась с глухим звуком.
– Гена, я лучше знаю. Воду не мути.
Она отвернулась к мойке, открыв кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил его неловкое сопение. Геннадий сутуло сгорбился, спрятал руки в карманы домашних брюк и замолчал.
Через час в гостиной скрипели стулья. Вера, мать Алины, сидела очень прямо, не притрагиваясь к салатам. У нее была аккуратно заштопанная ниткой в тон манжета на серой блузке и гладко зачесанные седые волосы. Алина сидела рядом, опустив глаза на скатерть. Она безостановочно теребила бумажную салфетку, отрывая от нее крошечные кусочки.
Тамара Николаевна смахнула невидимую крошку со стола. Залезла в карман вязаной кофты и вытащила сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку.
Разгладила его ногтем. Зашуршала бумага.
– Вот, – она придвинула листок поближе к вазочке с конфетами «Мишка на севере». – Раз уж в ЗАГС собрались, давайте по существу. Дача на Октябрьской – это наше все. Для внуков стараемся. Но шифер там поехал, веранда гниет. С вас, Вера, на ремонт вот эта сумма. Половина, значит. Справедливо?
Вера опустила глаза на цифры. Сглотнула.
– И еще, – голос Тамары Николаевны стал плотным, хозяйским. – Алине надо у нас пожить. Месяц-два. Посмотрим, как она с тряпкой обращается, как готовит. Притереться надо.
Старенький холодильник «Стинол» в коридоре громко, надрывно затарахтел. Кирилл, сидевший напротив матери, резко отодвинул тарелку. Вилка звякнула о фарфор. На висках у него выступила испарина.
Вера аккуратно положила мельхиоровую чайную ложечку на блюдце. Движение было медленным, выверенным.
– Вы ведь не денег просите, Тамара Николаевна, – голос Веры был тихим, но тишине комнаты он царапнул по ушам. – Деньги мы бы… нашли. Заняли бы. Вы просите, чтобы она пришла сюда унижаться.
Она не сказала «я не дам». Она сказала «нашли бы». Тамара Николаевна заметила, как дернулся кадык у Кирилла.
Алина встала. Стул скрипнул по паркету. Она не смотрела ни на жениха, ни на свекровь. Просто накинула на плечи куртку, висевшую на спинке, и пошла в прихожую. Щелкнул замок.
Кирилл вскочил так резко, что едва не опрокинул стакан с морсом.
– Киря! Сядь! – гаркнула Тамара, подавшись вперед.
Входная дверь хлопнула во второй раз. С потолка посыпалась мелкая белая побелка.
В салоне подержанного «Хендай Солярис» воняло пылью и дешевой ванильной «елочкой». Кирилл сидел за рулем во дворе Алины, не заводя мотор. Дождь барабанил по лобовому стеклу, размывая свет желтых фонарей. Он вцепился в руль так, что пальцы побелели. Дыхание сбилось.
Он смотрел на светящееся окно на третьем этаже и не мог заставить себя открыть дверцу машины. В носу возник забытый запах новой ткани, ему пятнадцать, он стоит в коридоре, а мать запихивает в пакет долгожданную черную ветровку.
– Маркая, фасон идиотский, я сдам ее.
И принесла коричневую, похожую на мешок. Потом, в восемнадцать – пахнущие свежей краской коридоры архитектурного, где он уже стоял в очереди в приемную комиссию.
И мать, вцепившаяся ему в локоть с фразой:
– Пошли на эконом, инженеришки копейки считают.
Он полез в телефон. Открыл переписку, где три месяца висело сообщение от логистической компании: «Ваша кандидатура одобрена, ждем на оформление в Воронеже». Он перечитал его в десятый раз. Сообщение было сухим, безличным, но в нем была свобода. Он сунул ключ в замок зажигания. Стартер натужно взвизгнул, мотор заурчал. Он включил поворотник и выехал со двора.
Через неделю они расписались в районном МФЦ. Без костюмов и платьев. Кирилл открыл настройки телефона. Нажал «Заблокировать абонента» напротив контактов «Мама» и «Тетя Зоя». Экран мигнул и погас.
Тамара Николаевна третью неделю лепила котлеты. Доставала из морозилки пластиковые лотки с мясной основой, добавляла в нее прокрученный через мясорубку лук, размоченный хлеб и свежее сало, снова прогоняла все через решетку и жарила на сале. В прихожей всегда горел свет. Она вздрагивала, когда за стеной начинал выть соседский перфоратор, путая его со звонком в дверь.
В четверг она покупала хлеб в «Пятерочке». Возле кассы ее толкнула тележкой Люська из сорок второй квартиры. У Люськи в руках шуршал пакет с молоком.
– Томочка, а я и не знала! Поздравляю! – Люська перекрикивала писк сканера на кассе. – Какая свадьба! На фото Алинка прямо светится. И город зеленый такой, Воронеж-то.
Тамара Николаевна почувствовала, как пакет с батоном выскальзывает из рук.
– Какие фото, Люсь?
– Да у Кирюхи твоего «ВКонтакте»! Вчера выложил.
Дома она вырвала из рук Геннадия его старенький Xiaomi с треснувшим экраном. Ткнула пальцем в иконку. Загрузилась страница.
Они стояли на фоне кирпичного здания вокзала. Алина в сером пальто. В руке у нее был дурацкий, дешевый букет из кустовых хризантем. На заднем плане маячила вывеска «Шаурма 24». Они улыбались. Кирилл обнимал ее за плечи. Геолокация светилась синим шрифтом: Воронеж, улица Ленина. Они не прятались.
На странице висело место работы Кирилла, фотографии из какой-то тесной съемной однушки с советским ковром на стене. За несколько часов она смогла узнать все адреса.
Тамара Николаевна пошла на кухню, достала спортивную сумку. Запихнула туда палку брауншвейгской колбасы, стеклянную банку с домашней аджикой, три пачки чая.
Она сжала челюсти так, что заболели зубы. Она едет.
Поезд пах сырым бельем и заваренным «Дошираком». Тамара Николаевна сидела на нижней полке, глядя в мутное стекло. Пальцы мяли край дерматинового сиденья. В голове стучало: «Я тебя на ноги ставила. Я на трех работах жилы рвала. А ты бабе в рот смотришь».
Дверь в квартиру на пятом этаже хрущевки была обита дерматином с торчащими гвоздями. Она нажала на черную кнопку звонка. За дверью зашаркали.
Алина стояла на пороге в выцветшей серой футболке. На плече висело влажное кухонное полотенце. Запахло жареным луком.
– Я к сыну, – Тамара Николаевна шагнула вперед, выставляя перед собой тяжелую сумку, ручки которой больно врезались в ладони.
Алина не отступила ни на миллиметр. Она вытерла мокрые руки о джинсы.
– Кирилл на складе до вечера.
– Я подожду, – Тамара попыталась протиснуться мимо, но Алина уперлась рукой в косяк.
– Я... Я ему скажу, что вы приезжали, Тамара Николаевна, – Алина говорила сбивчиво, голос чуть дрожал, но смотрела она в упор. – Но он к вам не выйдет. Пока вы вот с этим.
Она кивнула на торчащую из сумки палку колбасы.
– Заберите сумку. Нам ничего привозить не надо. И доказывать мы вам ничего не будем. И Кирилл... Он тоже устал доказывать. До свидания.
Щелкнул замок. Тамара Николаевна осталась стоять на пыльной бетонной площадке. В нос ударил резкий запах кошачьей мочи из угла.
Дома пахло корвалолом. Зоя, сестра Тамары, сидела за кухонным столом и стучала нарощенными ногтями по клеенке.
– Я же говорила, Том! Охотница! – Зоя наливала себе настойку в рюмку, жидкость булькала. – Окрутила парня. Увезла подальше, чтоб мы не лезли. Давай телефон. Напишем Смирновым, как она мать родную на лестницу выгнала. Пусть опозорятся.
В виске у Тамары Николаевны тяжело пульсировало. Она механически диктовала слова, глядя на мелькающие над экраном нарощенные ногти сестры. «Не пустила... настроила... увезла».
Она не слышала, как вошел Геннадий. Он стоял у дверного проема. В руках у него был пульт от телевизора. Он сжал его так сильно, что хрустнул пластик.
– Ты... – голос Геннадия сорвался на хрип.
Он откашлялся. Зоя замолчала, уставившись на него.
– Это не она его увела. Ты его вытравила, Тома.
Тамара Николаевна вскинула голову:
– Чего?!
Геннадий сделал шаг в кухню. Руки у него тряслись.
– Ты же сама так же выла. Помнишь? На Бауманской, в съемной комнате. Когда моя мать твои кастрюли нюхала и говорила, что ты неряха. Ты на балконе закрывалась и ревела, а я стоял и смотрел, как беспомощный. Ты же клялась, что такой не будешь. А теперь... сама в нее превратилась.
Он бросил пульт на диван. Пульт подпрыгнул и упал на пол, разлетевшись на две части, из которых выкатились батарейки.
Ночью экран старого кнопочного телефона на тумбочке загорелся. Номер не определился. Тамара Николаевна схватила трубку.
– Мам, – на фоне шумела вода, кто-то мыл посуду, голос Кирилла был глухим. – Ты куртку мою тогда в магазин обратно сдала. Ты все мои вещи обратно сдавала. Я твою писанину видел. Не лезь сюда больше.
Гудки. Короткие, частые, бьющие по ушам.
В квартире у Зои воняло хлоркой «Доместоса», сестра была помешана на стерильности. На окнах висели жесткие, накрахмаленные до хруста тюли. Тамара Николаевна сидела на краю кожаного дивана прямо куртке.
– Да плюнь ты, Тома! – Зоя шумно отхлебнула горячий чай из фарфоровой чашки. – Попсихует и припрется. Мой Витька тоже дверями хлопал, когда я его Ленку забраковала. И ничего! Живем!
Тамара Николаевна посмотрела на пустые полки в секции. Ни одной фотографии племянника. Ни его старых кроссовок в прихожей.
– Твой Витя тебе десять лет не звонит, Зой, – медленно, по слогам произнесла Тамара. – Десять лет. У тебя даже тапочек его в доме нет. И это твое «ничего»? Я из-за этих советов...
Зоя грохнула чашкой о блюдце. Чай выплеснулся на белую кружевную салфетку, оставляя желтое пятно. Лицо сестры пошло красными пятнами.
– Иди отсюда. Умная нашлась. Вон!
Тамара Николаевна вышла в подъезд. Дверь за ее спиной захлопнулась с лязгом. Она смотрела на обитую кожей дверь сестры и чувствовала, как по спине ползет холодный пот.
Бетонные ступеньки в подъезде Веры были выщерблены. Пахло сырым подвалом. Тамара Николаевна стояла перед деревянной дверью. Ее пальцы до побеления сжимали ремешок дешевой дерматиновой сумки.
Дверь приоткрылась. Вера была в растянутой домашней кофте. В руке она держала мусорный пакет.
– Вера... – Тамара Николаевна сглотнула слюну, которая вдруг стала вязкой. – Я... за тот вечер. Я дура была. Вы простите меня.
Вера не изменилась в лице. Она не стала ахать или вытирать руки. Она просто кивнула один раз. Медленно. Переложила мусорный пакет в другую руку и закрыла дверь. Щелкнула собачка замка.
В ноябре около районной поликлиники воняло выхлопными газами и мокрыми листьями. Тамара Николаевна искала в сумке талон к кардиологу, когда кто-то тронул ее за рукав. Вера. На ней было то же самое осеннее пальто.
– Мальчик у нас, – тихо сказала Вера, глядя на проезжающий мимо трамвай. – В сентябре родился.
И пошла дальше, стуча стоптанными каблуками по мокрому асфальту.
Вечером Тамара Николаевна сидела на кухне. Выдернула лист из старого перекидного календаря. Ручка царапала бумагу, оставляя вмятины. Она рвала бумагу трижды. Слова выходили картонными, с фальшивым надрывом: «Пойми мать... я ж добра желала». Она комкала листы и бросала их под стол.
Четвертый клочок бумаги. Синие чернила.
«Я неправа была. Не надо ни с дачей, ни с чем. Ничего не доказывайте. Не нужно».
Она купила на почте стандартный конверт за тридцать рублей. Засунула туда неровный обрывок. И отнесла его Вере. Она отдала его прямо в руки, молча глядя на въевшуюся в пальцы сватьи землю от комнатных цветов. Вера взяла конверт.
Через месяц в почтовом ящике лежал желтый конверт «Почты России». Штемпель был неразборчив. Внутри не было письма. Только фотография, распечатанная на плотной матовой бумаге. На фоне старого, советского ковра лежал младенец в ползунках. У него были оттопыренные уши. Уши Геннадия.
Ни обратного адреса. Ни единого слова.
Геннадий подошел к столу. Взял фотографию огрубевшими пальцами со следами мазута. Долго молчал, слышалось только его тяжелое, сиплое дыхание. Потом ушел в комнату, заскрипели дверцы старого шкафа.
Он вернулся, держа в руках рамку с отломанной ножкой и еще одну, старую, деревянную, с облупившимся лаком. Вставил фото младенца в одну рамку. Поставил на телевизор.
А рядом, прислонив к стене, поставил вторую рамку. С черно-белой фотографией восемьдесят первого года. Там у подъезда ЗАГСа стояла молодая, испуганная Тамара, ссутулившись под тяжелым, презрительным взглядом свекрови, стоящей рядом.
Геннадий ничего не сказал. Он поправил деревянную рамку так, чтобы она стояла ровно, шаркнул тапками по паркету и пошел на кухню ставить чайник.
Тамара Николаевна осталась стоять перед комодом. За окном гудел ветер, в форточку тянуло холодом, а на стене методично тикали старые ходики.