Краска на ступенях ещё липла к подошвам. Она заметила это утром, когда вышла на веранду босиком, и подумала: зря торопилась. Можно было и через неделю покрасить. Ноги на досках оставили бледный след, и она потёрла ступню о траву, чтобы стереть.
А утро было из тех, какие бывают только в начале сентября. Тёплое, но настороженное. Антоновка на старой яблоне налилась жёлтым, нижние ветки легли на ограду. На земле под деревом уже лежали три яблока, подбитых ветром, и одно из них успел попробовать кто-то мелкий: на зелёном боку остался ровный полукруг зубов.
За забором соседский пёс гонял ворон. Жанна пила чай, стоя на крыльце. И тут калитка скрипнула.
По дорожке шла Татьяна. Золовка. Два года не появлялась. Два года не набирала номер.
- Жань, привет. Давно тут?
Кружка стукнулась о перила. Чай плеснул на свежую краску.
- С пятницы. Ты-то откуда?
- На электричке. Дело есть. Серьёзное.
Вот это слово и зацепило. Не повидаться. Не яблок набрать. Дело. Жанна за восемнадцать лет в ателье привыкла замечать, где строчка идёт вкось: ткань начинает морщить не в момент ошибки, а позже, когда уже три шва пропущено и вернуть ровный край можно только распоров. И слово серьёзное, произнесённое с улыбкой, шло именно так.
***
На веранде она выставила хлеб, масло, мёд. Татьяна к еде не притронулась.
- Дачу надо переоформить. На меня.
Жанна провела пальцем по краю стола. Краска и тут не просохла.
- Переоформить?
- Дарственную написать. Временно. У меня суд во вторник, адвокат говорит, надо. Обратно перепишем.
- Таня. Дача на Славе записана. При чём тут твой развод?
- Игорь может через наследство потянуть. Мама вкладывала в этот участок. Ты же в курсе.
Жанна была в курсе. Свекровь, пока была рядом, давала деньги на участок. Сколько, никто не пересчитывал. Одни говорили, что половину; другие, что на забор и колодец; свекровь и сама, наверное, не помнила точно, потому что записей не вела, а память на деньги у неё была избирательная.
Из кармана Татьяны донёсся тонкий звон монет. Она всегда перебирала мелочь, когда волновалась. Это был единственный признак того, что разговор давался ей не так легко, как хотелось бы показать.
- Суд во вторник, Жань. Нотариус работает в понедельник. Один день.
Три дня. Жанна потом не раз вернётся к этой цифре. Три дня, в которые вместилась вся их семейная арифметика.
***
Татьяна уехала вечерней электричкой. Жанна осталась одна.
Прошлась по участку. Забор покосился слева, третий столб подгнил у основания, и если нажать ладонью, доска уходила на два пальца. Калитка на одной петле. Грядки, которые полола каждое лето. Яблоня, которую обрезала каждую весну. Яблоня была старше самой дачи. Когда Слава получил участок от завода, дерево уже стояло: кривое, с дуплом на развилке, с корой, похожей на пересохшую глину. Жанна четыре года пыталась её вылечить, замазывала дупло садовым варом, белила известью, подвязывала ветки бельевой верёвкой. Яблоня не выздоровела - она приспособилась: дупло затянулось на треть, нижние ветки легли горизонтально и каждый август гнулись под весом антоновки, которой хватало на три банки повидла и на соседей. Слава говорил: спили, посади нормальную. Она не спилила. Нормальной яблоне расти лет семь, а эта плодоносит. Соседи по участкам менялись, председатели менялись, даже забор перекрашивали дважды, а яблоня стояла и каждый сентябрь давала антоновку с той же кислотой, с тем же твёрдым хрустом.
К вечеру похолодало. Жанна натянула свитер мужа, тот, что висел на гвозде в сенях. Рукава закрывали пальцы. Пахло хозяйственным мылом.
Жанна сорвала яблоко с нижней ветки, откусила. Кислое, твёрдое. Антоновке ещё неделю бы лежать. Но на вкус это было именно то, ради чего стоило каждые выходные трястись в электричке: кислота, от которой сводит скулы и хочется откусить ещё раз.
Шесть соток. Домик, веранда, сарай, яблоня, грядки. Каждую доску она знала. Каждый куст смородины посадила сама. Слава привозил стройматериалы, чинил крышу раз в три года. Всё остальное было её.
Набрала мужа. Длинные гудки. Набрала ещё. Гудки. Вахта, связь ловит через раз.
Перед сном считала банки на полке за стеклом кухонного шкафа. Четырнадцать. Нет, пятнадцать: одна стоит за компотом. Когда тревожно, она считала. Привычка, от которой не отучишься.
***
Утром пришла Вера Павловна с третьего участка. Принесла кабачок, поставила на стол и села, не спрашивая.
- Я видела, к тебе Татьяна приезжала.
- Приезжала.
- Так она и раньше тут была. В августе. К председателю ходила, два раза. Про межевание спрашивала, про бумаги на участок.
Жанна перестала резать хлеб. Нож остался на доске.
- В августе?
- Восьмого и, кажется, двадцать второго. Я потому запомнила: восьмого внук приезжал, а двадцать второго крышу перекрывали.
- А мне она не звонила.
- Ну, может, собиралась. Она, между прочим, и ко мне заходила. Спрашивала, не продаю ли участок. Говорит, есть покупатель на всю линию, пять участков, под застройку.
- Под застройку?
- А я знаю? Сказала ей: не продаю. У меня тут помидоры, у меня внуки бегают. Куда мне с помидорами?
- А Славе она что-нибудь говорила?
- Говорила, что Слава согласен. Что вы оба продать хотите. Я удивилась. Ты же каждые выходные тут.
- Слава согласен, - повторила Жанна.
- Ну, она так сказала. Я не проверяла.
Вера Павловна переключилась на фитофтору, на расписание электричек и на Геннадия, который строит баню без разрешения. Жанна уже не слушала. За окном кто-то из дальних участков косил траву, звук триммера плыл ровно и тонко, и это было последнее, что доходило до сознания, потому что внутри уже работала совсем другая арифметика.
Август. За месяц до просьбы Татьяна ходила к председателю. Расспрашивала соседей. Искала покупателей. Без единого звонка. И рассказывала людям, что Слава согласен, а Слава не знал ни про какую продажу.
***
Понедельник. Без четверти девять.
Нотариальная контора в Серпухове, второй этаж кирпичного дома рядом с рынком. С лестницы тянуло сыростью; на площадке между этажами стоял фикус в треснувшем горшке, и земля в горшке была серая, сухая. Татьяна ждала у входа. Тёмное пальто, пластиковая папка.
- Всё готово. Подпишем, и поедешь.
Кабинет был тесный: стол, два стула, стеллажи от пола до потолка. Нотариус, женщина в очках на цепочке, приняла документы.
- Дарственная на земельный участок. Садовое товарищество. Собственник Вячеслав Дмитриевич?
- Мой муж. Вот доверенность.
- Генеральная. Ладно. Одаряемая, сестра мужа. Мне нужно проверить статус объекта.
Она повернулась к компьютеру. Монитор был большой, квадратный, из тех, что давно не выпускают; на корпусе наклейка инвентарного номера, написанного от руки. Экран загружался рывками.
Татьяна переступила с ноги на ногу.
- Это долго?
- Сколько нужно, столько и займёт.
Нотариус набирала одним пальцем. Остановилась. Сняла очки, прищурилась на экран, снова надела.
- По данному объекту есть судебный запрос. Оформить дарственную я не могу. Обратитесь сначала в суд.
Пальцы Татьяны в кармане замерли. Мелочь перестала звенеть.
- Это ошибка. Путаница.
- Может быть. Приходите завтра, я перепроверю.
***
На улице Татьяна закурила. Спичка сломалась, она взяла вторую.
- Жань, это бюрократия. Позвоню адвокату, он разберётся.
- Ладно.
Они разошлись у остановки. Татьяна поехала к вокзалу.
А Жанна вернулась в контору.
Нотариус допивала чай из стакана с подстаканником. На краю стола лежал кроссворд, заполненный наполовину.
- Ещё вопросы?
- Тот запрос. Что это за дело?
- Не имею права.
Жанна стояла посреди кабинета. Считала папки на стеллаже. Двадцать три, двадцать четыре...
- Я доверенное лицо собственника.
Нотариус протёрла очки краем кофты.
- Слушайте. Я тридцать лет в этом кресле сижу. И вижу, когда человек не понимает, что подписывает. Вы не понимаете.
- Это вы так думаете.
- Зайдите в суд. Канцелярия, первый этаж, направо. Там скажут больше, чем я имею право.
***
Серпуховский городской суд. Одноэтажное здание с жёлтыми колоннами, штукатурка на левой колонне отвалилась до кирпича.
Внутри пахло линолеумом. За стеклянной перегородкой сидела женщина в сером свитере. На столе бутерброд с сыром и стакан чая.
- Мне нужно узнать про дело. По земельному участку.
- Номер дела?
- Нет номера. Участок мужа. Вячеслав Дмитриевич...
- Без номера не ищу. У нас, знаете, не справочное бюро.
Жанна стояла и не уходила. Женщина дожевала бутерброд, отряхнула крошки со свитера.
- Фамилия ответчика?
Жанна назвала. Женщина набирала одним пальцем, долго листала.
- Есть. Иск о признании права собственности на долю. Истец: Татьяна Дмитриевна. Заседание завтра, десять утра. Повестку направляли, вернулась.
- Татьяна Дмитриевна?
- Да. Подано в июле.
- А повестку куда отправляли?
- По адресу регистрации.
- У нас другой адрес. Мы живём не по прописке.
- Ну вот поэтому и вернулась.
Жанна считала трещины на линолеуме. Одна, две, три. Четвёртая уходила под стену.
Не развод. Никакого развода. Татьяна сама подала иск. На долю в их участке. А дарственная, если бы она подписала, сделала бы суд ненужным. Зачем судиться за то, что тебе и так подарили?
***
На улице Жанна села на лавочку. Сентябрь грел одну щёку, с другой стороны тянуло ветром. На столбе через дорогу висело объявление: мёд с пасеки, звонить Николаю. Буквы выгорели, номер читался наполовину.
Жанна достала из сумки портновский сантиметр. Жёлтая лента, мягкая, с делениями до полутора метров. Не знала, зачем достала. Но привычная вещь в руках сделала утро чуть яснее.
Набрала Нину Семёновну. Старшая закройщица из ателье, работала с советских времён: начинала ещё в комбинате бытового обслуживания, потом ателье приватизировали, потом закрыли, потом открыли заново, и Нина Семёновна осталась при каждом варианте, как манекен в углу, который переставляют из зала в зал, но не выносят. Ей можно было позвонить в любой день, брала трубку после второго гудка, и первое, что говорила: ну.
- Нина Семёновна, вам родственники когда-нибудь предлагали что-нибудь подписать?
- Жань, мне каждый год предлагают. В прошлом году деверь попросил гараж переписать. Для страховки, говорил.
- Для страховки?
- Ага. Переписала. А через три месяца он гараж продал и купил себе снегоход.
- Снегоход?
- Белый. Японский. Катается по Дмитрову. А я без гаража и без деверя. Он, кстати, с тех пор не звонит.
- А обратно переписать пробовали?
- Пробовала. Знаешь, сколько стоит? Дороже гаража вышло. Плюнула и успокоилась.
- А что бы вы сделали на моём месте?
- На твоём, не знаю. Но подпись, Жань, ставят один раз. А снимают годами. Если снимают.
***
Вечером Жанна вернулась на дачу. Походила по участку с сантиметром. Измерила забор: семь метров двадцать. Калитку: метр десять. От яблони до веранды: четыре сорок. Расстояние от колодца до грядок, ширину дорожки, высоту крыльца. Каждую цифру проговаривала вслух, как на обмерке в ателье, когда клиентка стоит перед зеркалом, а ты водишь лентой по плечам, по талии, по бёдрам и записываешь в блокнот, и мерка не врёт, мерка не льстит, мерка говорит ровно то, что есть.
Цифры ложились в голову как мерки на заказ: точные, проверяемые, не зависящие ни от чьего настроения.
Вера Павловна наблюдала через ограду.
- Жанна, ты чего?
- Проверяю.
- Чего проверяешь?
- Себя.
Вера Павловна постояла, посмотрела и ушла к грядкам. А она мерила. Цифры не врали. Цифры не приезжали через два года с папкой.
Позвонила Татьяне.
- Таня, я была в суде.
Татьяна не отвечала секунды две. В трубке зашуршало.
- В каком суде?
- В городском. Серпуховском. Ты подала иск на долю в участке.
- Жанна, это не то, что ты думаешь.
- А что я думаю?
- Ты думаешь, я обманула. А я хотела мирно. Дарственная, это мирный путь. Без адвокатов.
- Мирный путь, это когда оба знают, что происходит. А ты мне про развод.
- У меня и развод тоже!
- Таня.
- Ладно. Мама вложила в участок свои деньги. Половину. Ты это знаешь. Я два года молчала. Пыталась дозвониться Славе...
- Но ты мне сказала про развод, Таня. Не про иск. Не про долю. Про развод.
- Потому что так проще объяснить.
- Проще?
- Проще, чем говорить: мне нужна моя часть, а вы не хотите разговаривать.
- А Игорь? Ты правда разводишься?
- Правда. Но это другое.
- Другое?
- У меня всё сразу, Жанна. Развод, мамины деньги, долги. Думаешь, я от хорошей жизни приехала?
Она хотела сказать: ты и не звонила мне. Но остановилась. Потому что, может, и звонила. А может, Жанна не перезвонила. Или решила: завтра. А завтра забыла. И получилось молчание, в котором обе стороны уверены, что звонить должна другая.
- Если подпишешь, суд не нужен, - сказала Татьяна. - Мне не нужен суд, Жань.
- Справедливость?
- Мамины деньги. Моя доля.
И в этот раз она почти поверила. Потому что правда в словах была. И потому что ссориться не хотелось.
- Я подумаю до утра.
- Суд завтра в десять.
- Я знаю.
***
Жанна положила трубку. Подошла к окну. За стеклом темнело. Яблоня стояла чёрным силуэтом на фоне соседского забора, и ветка, нагруженная антоновкой, провисала так низко, что касалась крышки бочки. Если подписать, дача станет Татьяниной. Навсегда. Никакого обратно не бывает. Жанна, может, и доверчивая, но ни одного метра ткани за восемнадцать лет не испортила. Потому что перед тем, как резать, мерила трижды. Ткань не возвращают в рулон после раскроя; бумагу с подписью не возвращают в чистый бланк. Она знала это не умом, а руками: руки помнят момент, когда ножницы входят в ткань и первый щелчок лезвий отменяет все предыдущие примерки, все сомнения, все карандашные пометки на мелу. А если не подписать, завтра суд. Без адвоката, без подготовки. В ателье она видела, как клиентки приходят с недошитым платьем от другой мастерицы и просят исправить; исправлять всегда труднее, чем шить заново. За стенкой у Веры Павловны хрипел радиоприёмник. Доносилось бормотание, в котором нельзя разобрать ни слова. И в этом бормотании была какая-то правда: когда не разобрать, что говорят, остаётся только собственный голос. А он говорил одно.
Легла и не уснула. Встала, надела сапоги, вышла на крыльцо.
Краска за три дня наконец высохла. Подошвы не прилипали.
Села на верхнюю ступеньку. За два участка лаял пёс. Яблоко упало в траву. Стук. И больше ничего.
Не подписывать. И пойти в суд.
Не потому что уверена в правоте. А потому что подписывать бумагу, не зная, что за ней, было не в её правилах. Сначала выкройка, ножницы потом.
***
Утром она умылась холодной водой из рукомойника. Руки обожгло, и пока вытирала лицо полотенцем, которое пахло ветром и забором, пальцы ещё горели от холода. Надела юбку, которую сама сшила три года назад: серая, строгая, на двух вытачках. Блузку застегнула до верхней пуговицы.
Бланк дарственной лежал на столе. Она сложила его пополам и убрала в сумку. Не потому что собиралась подписать. А потому что бумага должна быть при ней.
***
Вторник. Без четверти десять. Здание суда.
Коридор, деревянная скамейка, стены выкрашены в бледно-зелёный. Пахло мокрым полом. На подоконнике стоял горшок с засохшим цветком. Портрет на стене висел криво. В таких залах решают, кому что принадлежит. А портрет повесить ровно никто не догадался. Жанна сидела на скамейке и ждала; мимо прошёл мужчина с папкой, потом женщина с ребёнком, потом парень в куртке, который искал кабинет судебных приставов, и все они шли по своим делам, которые к ней не имели отношения, и от этого становилось яснее, что её дело тоже обычное, не катастрофа, не конец, а одно из тысяч дел, которые проходят через этот коридор каждый месяц. Гудела лампа под потолком. За окном, в коридоре, прошла уборщица с ведром, напевая что-то себе под нос, не замечая ни скамейки, ни людей на ней, ни того, что за дверью через минуту начнут делить чужой участок. Обычный вторник. Жанна поставила сумку на колени, нащупала внутри сложенный бланк и оставила руку так. На стене рядом со скамейкой висел список судей и номера кабинетов; она пересчитала строчки: восемнадцать. Линолеум под ногами был вытерт до белизны, и по нему тянулась тёмная полоса от колёс тележки.
В десять открылась дверь.
Татьяна шла по коридору с мужчиной в сером костюме. Адвокат. Портфель, папка, галстук.
- Жань?
- Привет.
Мужчина посмотрел на них обеих.
- Это ответчик?
Ответчик. Жанна примерила слово. Она здесь не потому что сделала что-то не так. А потому что не сделала того, что от неё хотели.
В зале стояли ряды стульев, стол для судьи, два стола для сторон. На подоконнике стакан с водой, к которому никто не прикоснётся. Она села в первый ряд, не за стол.
Бланк лежал в сумке. Можно было встать, подойти к Татьяне и сказать: подпишу, давай без суда.
Но она сидела.
Судья полистал дело.
- Ответчик Вячеслав Дмитриевич не явился. Представитель?
Жанна встала.
- Я его жена. У меня генеральная доверенность.
Адвокат Татьяны поднял руку.
- Ваша честь, мы не были уведомлены. Повестка вернулась. Мы подали документы в июле.
- Повестка вернулась, это проблема суда, - сказал судья. - Вы адвокат?
Он обратился к Жанне.
- Нет. Я закройщица.
- Вам нужно время?
- Да.
- Заседание откладывается на две недели. Ответчику обеспечить представительство.
Адвокат записывал что-то в блокнот. А Татьяна сидела, руки на коленях. И лицо у неё стало другим. Без улыбки. Без деловой лёгкости. Без той уверенности, с которой она стояла у крыльца в субботу. Лицо усталой женщины, которая два года готовила, и не получилось.
***
На выходе они столкнулись. Татьяна без адвоката, одна.
- Ты могла бы позвонить, - сказала Жанна.
- Ты бы не стала слушать.
А может, и не стала бы. Она подумала об этом честно.
- Мама давала деньги, - сказала Татьяна.
- Знаю.
- Зачем суд тогда?
- А зачем дарственная?
- Я не хотела так, Жань...
- Может быть. Но я найду адвоката. И мы поговорим нормально. Про мамины деньги, про долю, про всё. Через суд и через бумаги. Не через дарственные.
- А если не получится?
- Суд решит.
Татьяна постояла. Из кармана тихо звякнула монетка. Она повернулась и пошла к остановке. Тёмное пальто, папка в руке.
***
Жанна осталась на лавочке. Сентябрь грел одну щёку.
В сумке лежал бланк. Неподписанный. Чистая строчка, где должна быть подпись. Вытащила его, посмотрела на просвет. Через бумагу читался текст, точно выкройка: видно, ровно идёт или нет.
Шло неровно. И правильно, что не подписала.
Сложила бланк, убрала обратно. Встала. Поправила ремешок сумки. Ветер прошёл по площади, поднял пыль у ступеней суда и улёгся.
Дача стояла. Яблоня стояла. Краска высохла. Забор покосился. Суд через две недели. Антоновку надо собрать до дождей. Славу предупредить.
Достала телефон и набрала мужа. Пятый раз за четыре дня.
Длинные гудки. Гудки...
Щелчок.
- Алло? Жанна?
Голос мужа. Далёкий, с шумом ветра, с гулом какой-то техники, но его.
- Слав, - сказала она. - Ты когда в отпуск?