Глава 2
Голос мужчины у костра сделался чуть тише, и Денис понял: пришло время для главного аккорда этой ночи. К ним подходили совсем незнакомые ребята и садились на свободные места. Откуда-то совсем рядом они услышали знакомые аккорды. По кругу пронёсся едва слышный вздох узнавания. Это была песня-пароль, песня-манифест, которую на этой поляне знал каждый, но именно сейчас, в три часа ночи, она звучала почти у каждого костра, как личное откровение для каждого из сидящих.
Денис мягко перехватил инициативу, взяв на своей гитаре знакомое, щемящее вступление, и опять разнеслась знакомая песня под звездным небом. «Изгиб гитары желтой…» — негромко, хрипловато от ночной прохлады продолжил Денис.
Его голос не был идеальным, но в нём была та искренность, которая заставляла людей придвигаться ближе к огню. Алёна смотрела на его пальцы, уверенно бегающие по грифу. В искрах пламени они казались длинными и тонкими — пальцы музыканта или, может быть, художника. Она почувствовала, как внутри неё поднимается тёплая волна.
«Ты обнимаешь нежно…» — подхватил кто-то слева, и уже через секунду весь костёр дышал в один такт.
Когда дело дошло до припева, Алёна запела вместе со всеми. Её голос, чистый и немного робкий, влился в общее многоголосье. Денис снова поднял на неё взгляд. Сквозь стену искр и дыма их глаза встретились. Он едва заметно кивнул ей, подбадривая, и Алёна улыбнулась, перестав стесняться.
«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», — разнеслось над притихшей кромкой леса, улетая прямо к ледяным, гигантским звёздам. В этот момент Алёне показалось, что эта строчка написана лично про неё. Про её сумасшедший побег из дома, про этот лагерь, про парня с гитарой, которого она видела впервые в жизни, но почему-то чувствовала себя рядом с ним в полной безопасности.
Когда затих последний аккорд, над костром повисла та особенная, благоговейная тишина, которая бывает только после по-настоящему хорошей музыки. Люди начали потихоньку расходиться по палаткам. Ночной холод становился всё ощутимее, от озёр потянуло густым седым туманом.
Денис аккуратно убрал гитару в чехол, застегнул молнию и обернулся. Девушка всё ещё сидела на бревне, обхватив колени руками. Её плечи слегка подрагивали от сырости.
— Чай будешь? — негромко спросил он, нарушая молчание. Его голос после пения звучал мягко и просто, без всякого пафоса или желания произвести впечатление. — Тут в котелке остался, с чабрецом. Ещё горячий.
Алёна вздрогнула от неожиданности, подняла голову и встретилась с его серыми, очень спокойными глазами.
— Буду, — тихо ответила она. — Спасибо. А то я, кажется, переоценила летние ночи. Думала, раз тепло днем, то и ночи будут такими же..
Денис улыбнулся, достал из рюкзака эмалированную кружку со смешным нарисованным медведем, плеснул туда тёмного, пахнущего дымом настоя и протянул ей. Прикосновение его пальцев к её руке вышло случайным, но Алёна почувствовала, как по коже пробежал лёгкий электрический разряд. Кружка была обжигающе горячей. Она обхватила её обеими ладонями, вдыхая густой травяной аромат.
— Держи. На фестивалях всегда так: днём плавишься от жары, а ночью мечтаешь о зимней куртке, — Денис присел рядом на бревно, оставив между ними небольшую, вежливую дистанцию. — Я Денис, кстати.
— Алёна.
— Красивое имя. Местная? Или издалека приехала?
— Издалека, — она сделала маленький глоток. Чай оказался горьковатым, вяжущим, но удивительно вкусным. — На попутках добиралась. Сама до сих пор не верю, что решилась. А ты?
— Я тоже приезжий, но здесь не новичок. Денис поднял глаза к небу, переводя дыхание. — Знаешь, я всю неделю до этого места дойти не мог. Думал, с ума сойду. Экзамены эти, списки зачисления… Ждёшь, ждёшь, а потом бац — и всё, ты студент.
Алёна удивлённо повернулась к нему. Огонёк костра, почти догоревший до углей, слабо освещал его профиль.
— Ты тоже первокурсник? — в её голосе звякнула искренняя радость. — Куда поступил?
— В педагогический. На истфак, — Денис усмехнулся, бросив в угли сухую веточку. Она тут же занялась маленьким синим пламенем. — Буду через пять лет сеять разумное, доброе, вечное. Школьникам про ледовое побоище рассказывать. Родители, конечно, вздыхали — мол, мужская ли профессия? А мне нравится. История — это ведь как детектив, только по-настоящему. А ты? Какими судьбами в наших лесах?
— А я в медицинский. На лечфак, — Алёна вздохнула, и в этом вздохе была и гордость, и лёгкий ужас перед будущим. — На бюджет прошла. До сих пор кажется, что это какая-то ошибка, и завтра мне позвонят из приёмной комиссии и скажут: «Девочка, мы ошиблись в списках».
Денис посмотрел на неё с неподдельным уважением. Мединститут всегда считался неприступной крепостью, куда простые смертные поступали редко.
— Ого. Ничего себе. Значит, будущий доктор? Спасать жизни — это посерьёзнее моих параграфов про Ивана Грозного.
— Пока что я только будущий анатом, — грустно пошутила Алёна, почувствовав, как с этого парня окончательно спадает налёт отчуждения. С ним было удивительно легко. Никаких дурацких подкатов, никакого лишнего кокетства — просто разговор двух людей, которые плывут в одной лодке. — Нам старшекурсники уже порассказали ужасов про кафедру анатомии и формалин. Я как подумаю, что скоро всё это начнётся… У меня аж руки трясутся.
— Ну, сейчас-то они у тебя трясутся от холода, — заметил Денис. Он поднялся, подошёл к своему рюкзаку и достал оттуда объёмную, явно великоватую ему старую фланелевую рубашку в крупную красно-чёрную клетку. — Накинь. Она чистая, просто костром пахнет.
Алёна хотела было отказаться из вежливости, но ночной воздух окончательно стал ледяным. Она приняла рубашку, набросила на плечи и буквально утонула в ней. Ткань хранила тепло его рюкзака и пахла чем-то сугубо мужским — хорошим мылом, табаком (хотя Денис, кажется, не курил) и той самой сосновой хвоей. Ей мгновенно стало теплее.
— Спасибо, — тихо сказала она, заворачиваясь в рукава. — Тебе самому-то не холодно?
— Историки — народ закалённый, — Денис снова сел рядом, на этот раз чуть ближе, так что их плечи почти соприкасались. — Слушай, Алён… А почему именно медицинский? Ну, то есть, это же адский труд. Никакой личной жизни, сплошные дежурства.
Алёна помолчала, глядя на тлеющие угли. Ей вдруг захотелось сказать ему правду, которую она не говорила даже подругам, чтобы не казаться пафосной.
— У меня бабушка сильно болела, когда я в девятом классе была. К ней скорая приезжала, и врачи такие… равнодушные были, понимаешь? Смотрели как на конвейер. И я тогда подумала, что так быть не должно. Что кто-то должен приходить и просто по-человечески смотреть в глаза. Ну и… биологию я любила. А ты? Почему школа? Сейчас ведь все в экономисты и юристы идут.
Денис подпёр подбородок ладонью. Его взгляд стал задумчивым.
— А у меня дед был учителем физики в деревенской школе. Его вся округа знала. К нему мужики взрослые приходили за советом, понимаешь? Не за формулами, а просто поговорить, когда хреново. Он умел слушать. Я на него смотрел и думал: вот это и есть настоящая сила. Не деньги, не статус, а когда ты для кого-то нужный. Хочу попробовать. Может, и не получится, конечно. Вдруг меня мелкие трибуны на первом же уроке доведут до белого каления?
Алёна тихо рассмеялась. Её смех прозвучал в ночной тишине как маленький колокольчик.
— Не доведут. У тебя голос добрый. И поёшь ты здорово, будешь с ребятами в походы ходить и петь под гитару, дети любят такие мероприятия..
— Спасибо, — Денис слегка смутился, и Алёна заметила, как он отвёл глаза. Это было ужасно мило. Этот сильный, рослый парень с двенадцати струнной гитарой умел смущаться от простого комплимента. — На самом деле, я волновался. Когда ты подошла, я аккорд перепутал во второй песне. Надеюсь, ты не заметила.
— Не заметила, — соврала Алёна, хотя на самом деле она тогда вообще не думала о нотах. — Я просто смотрела на искры. Знаешь, на фестивале всё кажется каким-то ненастоящим. Ну, в хорошем смысле. Как будто мы на другой планете. В городе люди в метро едут — все злые, в телефоны смотрят. А здесь… пели вместе, а теперь сидим, чай пьём. Как будто сто лет друг друга знаем.
— Это магия поляны, — Денис повернулся к ней, и его лицо оказалось совсем близко. Алёна разглядела маленькую родинку у него на левом виске. — Здесь время по-другому течёт. Три дня идут за три месяца. И люди настоящие. Городские маски с первым дождём смыло.
Они замолчали. Но это уже не была та неловкая тишина незнакомцев, которую хочется поскорее заполнить глупыми вопросами. Это было уютное молчание людей, которые поймали одну волну. Над озёрами начинал заниматься рассвет. Небо на востоке из чёрно-синего становилось нежно-лиловым, а звёзды начали медленно бледнеть и растворяться в утренней дымке. Костёр почти погас, оставив после себя серую горку золы и тонкую струйку прозрачного дыма.
Алёна допила чай, бережно поставила кружку на бревно и потянулась, чувствуя приятную усталость во всём теле.
— Наверное, пора спать, — тихо сказала она. — Скоро солнце встанет, а я ещё ни в одном глазу.
— Да, первый день на поляне всегда самый длинный, — Денис поднялся и протянул ей руку, помогая встать с бревна.
Её ладонь полностью утонула в его большой и тёплой руке. Алёна поднялась, но руку сразу не забрала, помедлив пару секунд. Денис тоже не спешил её отпускать.
— Рубашку вернёшь днём, когда выспишься, — улыбнулся он. — Я буду в лагере «Грушинского сундучка», это вон там, за высокими соснами. Найдёшь?
— Найду, — ответила Алёна, запахивая фланелевые полы плотнее. — До встречи, историк.
— До встречи, доктор.
Она повернулась и пошла к своей палатке по влажной от росы траве. Запах дождя и костра всё ещё держался на её волосах, а в ушах до сих пор тихо звенел мотив про жёлтую гитару. Алёна знала, что этот фестиваль она уже никогда не забудет. И дело было вовсе не в музыке. Она подняла глаза к звездному небу, оно было прекрасно. Столько звезд она не видела никогда в городе - Неужели там кто-то живет? - подумала она, и в это время несколько звёздочек подмигнули ей. - Это какая-то магия - подумала девушка и юркнула в палатку.
Это мой канал на МАХ. Я всегда вас жду.