Глава 1. Грецкий орех
Я всегда думал, что предательство пахнет громом. Или хотя бы пеплом. На самом деле оно пахло миндалем.
В тот вечер я вернулся с работы раньше обычного — сломался старый принтер, и начальник сказал: «Иди, Глеб, завтра доделаешь». Я зашел в подъезд, поднялся на пятый этаж и уже вставил ключ в замочную скважину, когда услышал из-за двери тихий женский смех.
Не громкий. Не истеричный. Так смеются, когда щекочут.
Я замер. Ключ застрял наполовину. Сердце сначала пропустило удар, потом забилось где-то в горле.
— Лен, правда, не надо, — сказал мужской голос. Низкий, спокойный. Чужой.
И Ленкин голос — мурлыкающий, какой она использует только когда мы одни:
— Да ладно тебе. Он только через час придет.
Я открыл дверь.
В прихожей пахло жареным луком и чем-то сладким. Пирог, что ли? Лена пекла пирог? Она вообще не пекла. За четыре года брака — ни разу.
Я снял ботинки. Прошёл по коридору. Каждый шаг давался как подъём в гору с гружёной тележкой.
На кухне за столом сидел мужчина. Лет тридцати, в синей рубашке с закатанными рукавами. Светлые волосы зачёсаны назад. У него было хорошее лицо — я бы сказал, приятное, если бы не ситуация. На столе стояли две тарелки с кусочками пирога, чашки с чаем и вазочка с вареньем.
Лена стояла у плиты, повернувшись ко мне спиной. На ней был мой старый свитер — серый, мягкий, который она всегда называла «твоей тряпкой».
— Сюрприз тебе готовлю, — сказала она, не оборачиваясь. — Угадай, что я…
Тут она обернулась.
Увидела меня.
У неё было лицо человека, которого поймали на краже кошелька, но который ещё надеется, что это ошибка. Рот чуть приоткрыт. Глаза большие-большие.
— Глеб, — сказала она.
— Лена, — сказал я. Голос был спокойным. Слишком спокойным.
Мужчина за столом поднялся. Он был выше меня сантиметров на пять. Он не улыбался, но и не выглядел испуганным. Он смотрел на меня так, будто я был случайным курьером, который зашёл не в ту дверь.
— Здравствуйте, — сказал он. Просто «здравствуйте». Как будто мы встретились на совещании.
— Скажи, что это твой брат, — сказал я Лене.
Она молчала.
— Или двоюродный дядя. Или репетитор по английскому.
— Глеб…
— Скажи.
Она опустила голову. Я заметил, что на ней нет моей футболки, которую она носила дома. Она была в моём свитере и в своих чёрных джинсах. И босиком. На правой ноге болталась моя резинка для волос — она всегда теряла свои и надевала мои.
Это добило меня почему-то больше всего.
— Его зовут Андрей, — тихо сказала Лена. — Мы… познакомились два месяца назад. На корпоративе.
Я посмотрел на мужчину. На Андрея.
— Ты мой пирог ешь, — сказал я. — С вареньем. С абрикосовым вареньем, которое мама Лены варит. Которое она бережёт для особенных дней. Не для тебя.
Андрей положил вилку. Медленно. Аккуратно.
— Слушайте, — начал он.
— Нет, — сказал я. — Это ты слушай. Сейчас ты встанешь. Возьмёшь свою куртку. И выйдешь. И больше никогда не переступишь этот порог. Потому что за этой дверью — моя жизнь. Моя квартира. Моя жена. И я решаю, кому здесь сидеть и есть мой пирог.
Он встал. Надел куртку со спинки стула. Взял ключи из кармана. У него были свои ключи от нашей квартиры.
Я посмотрел на Лену. Она не поднимала глаз.
— Ключи, — сказал я Андрею.
Он молча положил их на тумбочку в прихожей. Потом на секунду задержался и посмотрел на Лену. Она кивнула — чуть-чуть, одними глазами.
Он вышел.
И тогда я заплакал. Первый раз за пятнадцать лет. Я сел прямо на пол в прихожей и заплакал. Не потому, что мне было больно. А потому, что внутри меня что-то сломалось, как сухой грецкий орех.
Лена стояла рядом. Она не плакала. Она просто смотрела на меня, и на её лице было что-то между жалостью и усталостью.
— Глеб, — сказала она. — Давай поговорим.
Глава 2. Тихое утро
Мы не разговаривали в тот вечер.
Я лёг на диван в гостиной и смотрел в потолок. Лена ушла в спальню и закрыла дверь. Не заперла — просто закрыла. В два часа ночи я услышал, как она плачет. Глухо так, в подушку.
Обычно я бы встал. Подошёл. Обнял. Спросил: «Что случилось, родная?»
В этот раз я не встал. Я лежал и слушал её всхлипы, и в голове у меня было пусто. Не злость. Не обида. Просто тишина. Как в квартире, из которой вынесли всю мебель.
Утром она вышла первая. Я слышал, как она включила чайник. Как прошлёпала босиком в ванную. Как открыла холодильник.
Я вышел на кухню в половине восьмого. Она сидела за тем же столом, где вчера сидел Андрей. Пирога на столе не было — она его выбросила, я видел в мусорном ведре. Только вазочка с вареньем стояла на прежнем месте.
— Кофе будешь? — спросила она. Обычным голосом. Таким обычным, что стало жутко.
— Буду.
Она налила мне чашку. Поставила передо мной. Села напротив. Сложила руки на коленях.
Она была в своём халате — сиреневом, с длинными рукавами. Волосы собраны в пучок. Под глазами круги, но лицо спокойное, даже отстранённое.
— Спрашивай, — сказала она.
Я отпил кофе. Горький. Она не положила сахар, хотя всегда кладёт две ложки.
— Как это началось? — спросил я.
— Я уже сказала. На корпоративе. Ты тогда болел, меня посадили рядом с ним. Он из отдела маркетинга, пришёл за месяц до этого. Мы разговорились. Смеялись. Он пошутил, что у меня красивые глаза. Я покраснела.
— И всё.
— Нет, не всё. На следующий день он написал в рабочем чате. Просто спросил, как самочувствие. Потом предложил вместе пообедать. Я отказалась. Потом снова предложил. Я согласилась.
— И ты пошла.
— Да. Мы встретились в кафе недалеко от работы. Я сказала себе: «Что такого? Просто обед». Но когда он взял меня за руку через стол, я не убрала ладонь.
Она замолчала. Я смотрел на её руки — тонкие пальцы, обручальное кольцо. Она не сняла его даже когда уходила к нему.
— Почему ты не сказала мне? — спросил я.
— Боялась.
— Чего?
— Что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас.
Я не знал, как я смотрю. Я просто сидел и слушал.
— Это было два месяца? — спросил я.
— Да.
— Сколько раз вы встречались?
Лена отвернулась к окну. За окном было серое утро. Осень в этом году пришла рано.
— Семь раз, — сказала она тихо. — Восемь, если считать вчера. Но вчера ты пришёл раньше.
— Восемь раз, — повторил я. — Восемь раз за два месяца.
— Не только встречи. Мы переписывались. По ночам, когда ты засыпал. Я писала ему из ванной, пока ты смотрел футбол.
Это было как укол. Не сильный. Но точный.
— Ты его любишь? — спросил я.
Она долго молчала. Так долго, что кофе остыл.
— Не знаю, — наконец сказала она. — Мне было с ним легко. С тобой… последнее время было тяжело. Ты постоянно молчал. Приходил уставший. Мы перестали разговаривать.
— И ты решила, что правильный способ это исправить — лечь под чужого мужика? — голос мой дрогнул.
— Не говори так.
— А как говорить? Как это называется, Лена?
— Это была ошибка, — сказала она. Голос у неё затрясся. — Огромная, глупая ошибка. Но я хочу это исправить. Я хочу, чтобы мы остались вместе.
Я посмотрел на неё. На мою жену. На женщину, которую я любил четыре года. С которой я познакомился в библиотеке — она искала книгу по истории искусства, я помог достать с верхней полки. Она тогда улыбнулась и сказала: «У вас добрые глаза».
— Остались вместе, — сказал я. — А он?
— Я больше не буду с ним видеться.
— Он уже знает?
— Я ему скажу.
— Сегодня.
— Да.
Я допил холодный кофе. Встал. Пошёл в душ. Вода была ледяная — я специально не стал включать горячую. Стоял под холодной струёй и смотрел на кафельную плитку. Белая. В серую полоску. Мы вместе выбирали её в «Леруа Мерлен» три года назад.
Лена ждала под дверью. Когда я вышел с полотенцем на поясе, она протянула мне сухую футболку.
— Спасибо, — сказал я.
— Глеб.
— Что?
— Прости меня.
Я надел футболку. Прошёл мимо неё в спальню. На кровати — нашей кровати — всё было смято. Я понял, что она сегодня не спала. Ворочалась.
— Я подумаю, — сказал я, не оборачиваясь.
Она ничего не ответила.
Глава 3. Встреча в парке
Три дня я жил как робот. Вставал. Завтракал. Ехал на работу. Работал. Ехал домой. Ужинал в тишине. Ложился на диван. Лена пыталась заговаривать — о погоде, о продуктах, о том, что у соседей родился мальчик. Я отвечал односложно. Она не настаивала.
На четвёртый день я не пошёл на работу. Сказал, что плохо себя чувствую. Начальник не спросил подробностей — только сказал: «Поправляйся».
Я взял телефон и нашёл Андрея в соцсетях. Это было легко — Лена не удаляла его из друзей, и он светился в ленте общими фотографиями на корпоративе. Я написал ему: «Встретимся. Сегодня в пять. Парк за торговым центром. Скамейка у фонтана».
Он ответил через минуту: «Хорошо».
Я пришёл раньше. Сел на скамейку. Надел тёмные очки — солнце светило прямо в глаза, хотя было уже почти осеннее, низкое. В парке гуляли мамы с колясками. Какой-то дедушка кормил голубей. Жизнь шла своим чередом, а у меня внутри всё кипело.
Он пришёл ровно в пять. Без опоздания. Это меня почему-то разозлило ещё больше.
Андрей был в чёрной куртке и джинсах. Сел рядом. Не слишком близко, но и не на край скамейки. Положил руки на колени.
— Спасибо, что пришли, — сказал он.
— Не благодари. Я пришёл не чай пить.
— Я понимаю.
Он помолчал. Потом заговорил — спокойно, без вызова:
— Я не буду оправдываться. Мы оба знаем, что я виноват. Но я хочу сказать одну вещь.
— Валяй.
— Я не знал, что она замужем. Первые две недели.
Я усмехнулся.
— Она не носила кольцо на корпоративе, — сказал он. — Я заметил это позже. Когда мы встретились в кафе. Оно у неё было в сумке. Она сказала, что носить его неудобно, потому что оно царапает, когда она печатает. Я поверил.
— И когда узнал?
— Через три недели. Спросил у коллег. Мне сказали. Я хотел прекратить. Даже не хотел — я прекратил. На три дня. Потом она сама мне написала. Сказала, что всё решит. Сказала, что вы… что у вас не всё гладко.
— И ты решил, что это даёт тебе право?
— Нет. Я просто… я к ней привязался.
Я снял очки. Посмотрел на него в упор. Он не отвёл взгляд. Это тоже бесило — его спокойствие, его честные глаза, его правильные слова.
— Ты к ней привязался, — повторил я. — А она к тебе? Она сказала, что любит тебя?
Андрей опустил голову.
— Она не говорила таких слов.
— А какие говорила?
Он молчал. В этом молчании было больше ответа, чем в любых словах.
— Вот что, Андрей, — сказал я, вставая. — Ты сейчас встанешь. И мы выйдем на ту аллею, где нет людей. И ты попробуешь мне что-то объяснить. Не словами. По-другому.
Он поднял на меня глаза. Понял.
— Вы уверены? — спросил он.
— Уверен.
Мы отошли за кусты сирени. Сухие листья шуршали под ногами. Я сжал кулаки. Я не дрался со школы — пятнадцать лет. Но тело помнило. Тело помнит всё.
— Я не хочу этого, — сказал Андрей.
— А я хотел, чтобы моя жена хранила мне верность. Не получилось.
Он вздохнул. Снял куртку, повесил на ветку. Закатал рукава свитера. У него были сильные руки — видно, что занимался.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте.
Он ударил первым. Не сильно — скорее пробный. Я уклонился. Ударил в ответ — в плечо. Он отшатнулся, но не упал.
Дрались мы недолго. Минуты три, наверное. Никто не бил в лицо — как-то само собой получилось, что мы старались не калечить друг друга. Я поймал его на замахе, сбил с ног. Мы упали в листву. Я был сверху. Держал его за ворот.
— Если ты ещё раз приблизишься к ней, — сказал я тяжело дыша, — я не буду драться. Я буду убивать. Ты понял?
Он кивнул. Из носа у него шла кровь — капнула на мою руку.
— Понял, — сказал он. И добавил тихо: — Мне жаль. Правда жаль.
Я встал. Отряхнул колени. Поднял его куртку, бросил ему.
— Иди отсюда, — сказал я.
Он ушёл. А я остался стоять среди кустов сирени, с разбитыми костяшками и с пустотой внутри. И думал: что я сейчас чувствую? Облегчение? Нет. Горечь? Тоже нет.
Я чувствовал, что перешёл какую-то черту. И назад дороги нет.
Глава 4. Дом, который не согревает
Дома Лена увидела мои руки. Синяки на костяшках, содранная кожа. Она побледнела.
— Ты встретился с ним? — спросила она.
— Да.
— Глеб, зачем? Зачем ты это сделал?
— А что мне нужно было сделать, Лена? Сесть с ним чай пить? Обсудить, как вы будете встречаться дальше?
— Я сказала, что больше не буду.
— Ты много чего говорила.
Она заплакала. Стояла посреди кухни и плакала. Красиво так — слёзы капают на фартук, руки опущены, плечи дрожат. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Кроме усталости.
— Когда ты успела сделать ему ключи? — спросил я.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Неделю назад. Сказал, что ему неудобно каждый раз ждать, когда я открою.
— Сказал. Ему неудобно. В чужой квартире. С чужой женой. Ему неудобно.
— Перестань.
— Нет. Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Я чувствую себя дураком. Потому что я верил тебе. Я верил каждому твоему «задержусь на работе». Каждому «поеду к маме». Каждому «устала, лягу рано».
Она закусила губу.
— Помнишь, две недели назад ты сказала, что едешь в другой город на однодневный семинар? — спросил я.
— Да.
— Ты была у него?
Молчание.
— Лена.
— Да, — сказала она еле слышно. — Мы сняли номер в гостинице. Просто чтобы побыть вдвоём.
Я закрыл глаза. В голове всплыла картинка: я сижу дома один, заказываю пиццу, смотрю старый фильм. Думаю: «Ленка на семинаре, набирается знаний, молодец какая». А она в это время…
— Ты хоть понимаешь, — сказал я, открывая глаза, — что ты убила что-то? Не просто изменила. Ты убила доверие. Не ножом. Не топором. Ты убила его по кусочкам. Каждый раз, когда врала. Каждый раз, когда возвращалась и целовала меня. Каждым «люблю».
Она упала на колени. Прямо на кухонный пол. Схватила меня за руку.
— Глеб, пожалуйста. Я всё исправлю. Я пойду к психологу. Я сделаю всё, что ты скажешь.
— А что ты можешь исправить? — спросил я тихо. — Ты можешь вернуть те два месяца, когда я был счастлив, не зная правды? Ты можешь стереть из моей головы образ, как ты с ним в нашей кровати?
— Там ничего не было.
Я замер.
— Что?
— В нашей кровати, — сказала она, глотая слёзы. — Ничего не было. Мы встречались у него. Или в гостинице. Дома — никогда. Только в тот день, когда ты пришёл. Впервые. Он просто зашёл на пять минут. Мы пили чай.
— Ты врёшь.
— Клянусь. Глеб, клянусь тебе чем хочешь. Я не могла… Я не могла привести его в наш дом. Это было бы…
— Что? Слишком низко?
Она заплакала ещё сильнее.
Я выдернул руку. Пошёл в спальню. Достал из шкафа рюкзак. Начал кидать в него вещи — джинсы, футболки, носки, зарядку.
— Что ты делаешь? — Лена стояла в дверях, красная, опухшая.
— Ухожу.
— Куда?
— К маме. Поживу у неё несколько дней.
— Не уходи. Пожалуйста. Давай попробуем…
Я повернулся к ней. Взял её лицо в ладони. Мои пальцы были холодные и шершавые от ссадин.
— Лена, — сказал я очень спокойно. — Я сейчас не могу на тебя смотреть. Потому что когда я смотрю на тебя, я вижу не тебя. Я вижу его руки на твоей талии. Его губы на твоей шее. Его ключи на нашем столике. Ты понимаешь?
Она закрыла лицо руками.
Я взял рюкзак. Надел куртку. В прихожей остановился — посмотрел на наши фотографии на стене. Вот мы в ЗАГСе. Вот на море, она в панамке и смеётся. Вот я у неё на дне рождения — она дует на свечи, а я смотрю на неё влюблёнными глазами.
Я захлопнул дверь.
В лифте я опустился на корточки и просидел так все пять этажей. Когда двери открылись, я вышел на улицу, и осенний ветер ударил в лицо. Пахло сыростью и прелыми листьями.
И снова — миндаль. Чьи-то духи. Чужие. Не её.
Глава 5. Мама, ты не поймёшь
У мамы я жил в детской комнате. Она не трогала её с моего отъезда в институт — те же обои с корабликами, тот же письменный стол, старый глобус на шкафу.
Мама встретила меня без вопросов. Просто налила суп. Положила два куска хлеба. Сказала: «Ешь, худой какой-то».
Я ел. Она сидела напротив, смотрела. У неё такой взгляд — не спросит, но всё увидит.
— У Ленки кто-то появился? — спросила она наконец.
Я поперхнулся.
— Откуда ты…
— Мать я. Всё вижу. Ты как побитая собака пришёл. Не первый раз.
— Это не первое?
Она помолчала. Покрутила чашку в руках.
— Я не знаю точно. Но пару раз ты звонил, говорил, что она задерживается. А у меня сердце ныло. Не к добру это.
Мама у меня простая — работает медсестрой в поликлинике, пенсия маленькая, но она всегда знает, что сказать. Или промолчать.
— Она изменила, — сказал я. Голос мой сел. — Два месяца. Я вчера с любовником её подрался.
Мама закрыла глаза. Посидела так с минуту. Потом встала, подошла, погладила меня по голове, как в детстве.
— Дурак ты, Глебка.
— Это она дура.
— И она дура. И ты дурак. Потому что с таким лицом, как у тебя, только в разведку ходить. А ты дома сидишь и киснешь.
Я не понял, что она имеет в виду. Но переспрашивать не стал.
Три дня я не брал трубку. Лена звонила много раз — я видел экран и откладывал телефон. Смс не читал. Соцсети удалил, чтобы не видеть её фотографий.
На четвёртый день приехал мой друг Денис. Привёз пива и чипсы. Сел напротив меня на детский стульчик — смешно смотрелся, здоровый мужик метр восемьдесят, а ноги под столом не помещаются.
— Рассказывай, — сказал он.
Я рассказал. Всё. Без утайки.
Денис слушал молча. Пиво пил. Чипсы хрустели.
— И что ты думаешь делать? — спросил он.
— Не знаю. Простить не могу. Уйти страшно.
— Чего страшно?
— Четыре года. Привык. Она как часть меня. Если её вырезать — кровью истеку.
— А если оставить? Гнить будешь.
— Тоже вариант.
Денис допил пиво. Хрустнул банкой.
— Слушай, Глеб. Я банальщину скажу, но ты послушай. Предательство — это как перелом позвоночника. Может, и срастётся. Но ходить будешь криво. И каждую осень будет ныть. Ты готов к этому?
Я покачал головой.
— Вот и я думаю, что не готов. И ты не готов. Ты парень правильный. Для тебя верность — это база. Как фундамент у дома. Если фундамент треснул — дом не починишь, сколько ни штукатурь.
— Может, сходить к психологу?
— Да хоть к бабке-ворожке. — Денис встал, зачем-то поправил глобус. — Легче не станет. Потому что дело не в тебе. Дело в ней. Она выбрала. Два месяца выбирала. И выбрала не тебя. А теперь, когда поймали, испугалась. Не любовь это, Глеб. Страх потерять привычную жизнь.
Мама заглянула в комнату: — Хватит вам пива, молодые люди. Идите гулять. Воздухом дышите.
Мы вышли во двор. Качели старые, скрипучие. Мы сели на лавочку. Денис закурил — в мою сторону дым пускал, специально.
— Ключи поменяй, — сказал он.
— Зачем?
— Если у него были ключи, они могли копию сделать. Или она сделала. Сам знаешь, как бывает.
Я об этом не подумал. Это был холодный душ.
— Ты думаешь, она могла?
— Думать ничего не хочу. Но ты ж мужик. Голова на плечах есть. Действуй.
В тот же вечер я позвонил слесарю. Договорился на завтра.
Лена прислала смс: «Глеб, давай встретимся. Поговорим. Я не могу так».
Я удалил сообщение, не читая до конца.
Глава 6. Разговор в кафе
Через неделю я сам позвонил.
Не потому, что захотел её вернуть. А потому, что понял: бегать нельзя. Надо посмотреть ей в глаза и решить. Окончательно.
Мы встретились в кафе возле метро. Нейтральная территория. Я пришёл в свитере, который она подарила на прошлое Рождество — тёмно-синий, мягкий, с высоким воротом. Не специально. Просто другой был в стирке.
Лена выглядела плохо. Похудела. Волосы тусклые. Под глазами синева. Она смотрела на меня так, будто я был врачом, который должен сказать диагноз.
— Закажи что-нибудь, — сказал я. — Чаю. Кофе.
— Не хочу.
— Закажи.
Она заказала капучино. Я — чёрный чай. Официант принёс быстро. Мы сидели и смотрели друг на друга.
— Ты поменял замки, — сказала она.
— Да.
— Я приезжала домой. Ключ не подошёл.
— Не надо было приезжать.
— Это мой дом тоже.
— Был.
Она подняла на меня глаза. В них были слёзы, но она держалась.
— Глеб, мы можем начать сначала?
— Нет.
— Почему?
— Потому что сначала не бывает. Начать сначала — это когда никто никому не должен. А ты мне должна. И я знаю это. Ты знаешь это. И каждый раз, когда я посмотрю на тебя, я буду вспоминать. Не потому что я злопамятный. А потому что мозг так устроен.
— Есть терапия. Мы можем…
— Мы не можем, — перебил я. — Лена, перестань. Ты не хочешь терапию. Ты хочешь, чтобы я забыл. Но я не забуду.
Она заплакала. В кафе было тихо, играла какая-то джазовая музыка, и её слёзы казались лишними. Неуместными.
— Ты ведь знаешь, — сказал я тихо, — что я тебя любил. По-настоящему. Не за что-то. А просто. Ты улыбалась — я улыбался. Ты плакала — я искал причину и устранял. Я чинил кран, когда он тек. Я ходил в аптеку ночью, когда у тебя температура. Я запоминал, как ты любишь яйца — всмятку, но не до конца, чтобы белок схватился, а желток был жидкий.
Она вытерла слёзы салфеткой.
— Ты меня любил, — повторила она. — А сейчас?
Я отпил чай. Горький. Как и тогда, дома.
— Сейчас я смотрю на тебя и вижу чужую женщину. Которая похожа на Лену. Которая говорит её голосом. Но это не она.
— А кто?
— Женщина, которая выбрала другого. Не меня.
Она закрыла лицо руками. Официант оглянулся, но не подошёл.
— Я люблю тебя, — сказала она сквозь ладони.
— Если бы любила, — ответил я, — ты бы не смогла делать то, что делала. Любовь — это не когда тебе хорошо. Любовь — это когда больно, а ты всё равно остаёшься. Ты не осталась. Ты ушла. Ты просто забыла закрыть дверь.
— Глеб, я ошибалась.
— Ошиблась? Ты ошиблась, когда пересолила суп. А не когда раздвинула ноги перед чужим мужиком.
— Не говори так!
— А что мне сказать? Лапшу на уши повесить? Сказать: «Ничего страшного, дорогая, бывает. Я понимаю, тебе было скучно»?
Она замолчала.
— Я тоже ошибся, — сказал я уже спокойнее. — Я ошибся, когда решил, что мы счастливы. Оказалось, только я был счастлив. А ты притворялась.
— Не притворялась.
— Тогда что? Что это было, Лена? Четыре года театра?
— Нет. Честно. Я была счастлива. Но потом стало… Ты стал другим.
— Ага. Я стал уставшим. Потому что работал на две работы, чтобы мы купили эту квартиру. Чтобы ты могла не думать о деньгах. Чтобы у нас было будущее. А ты… ты заскучала.
— Это не оправдание.
— Конечно, не оправдание. Но это причина. Тебе стало скучно. И пришёл он. С весёлыми шутками. И рубашкой красивой.
Она хотела что-то сказать, но передумала.
Я допил чай. Посмотрел на часы.
— Мне пора, — сказал я.
— Подожди.
— Что ещё?
— Ты меня простишь когда-нибудь?
Я встал. Достал деньги из кармана, положил на стол — за свой чай и за её капучино, к которому она не притронулась.
— Не знаю, — сказал я. — Может быть, через много лет. Когда пойму, зачем это всё было. Зачем Бог или судьба, или кто там нам это подсунул. А пока — нет. Не прощаю.
Я повернулся и пошёл к выходу.
— Глеб! — крикнула она мне в спину.
Я не обернулся.
Глава 7. Тот самый день
Вечером того же дня я сидел на кухне у мамы. Она пекла пирог с яблоками — тот самый, с корицей, который я любил с детства. На плите стоял чайник. Где-то за стенкой работал телевизор — голос диктора бубнил про курс доллара.
Я смотрел на свои руки. Ссадины зажили. Синяки почти сошли. Остались только маленькие шрамы на костяшках — память о драке в парке.
— Мам, — сказал я.
— А?
— А ты прощала?
Она вытерла руки о фартук. Села напротив.
— Кого?
— Папу.
Она вздохнула. Долго молчала. Яблочный пирог пах всё сильнее.
— Было дело, — сказала она тихо. — Давно. Ты ещё маленький был. Он тогда на вахты уезжал, месяцами дома не бывал. Я одна с тобой, с работой, с бытом. И пришёл сосед — помочь телевизор починить. Вежливый такой. Потом стал заходить часто.
— И что?
— А ничего. Я вовремя опомнилась. Не дала. Сказала: «Уходи». И он ушёл.
— А папа узнал?
— Нет. Я ему не сказала. Не зачем. Я сама себя наказала. До сих пор вспоминаю и стыдно. Всю жизнь потом доказывала себе, что я не такая.
Она уставилась в стол.
— Но ты простила себя?
— Со временем. Да. А папу… я не винила. Потому что он не знал.
— А если бы знал?
— Простил бы? — мама подняла глаза. — Не знаю, Глеб. Мужчины по-другому это переживают. Для вас это хуже, чем для нас. Наверное.
Она поставила пирог на стол. Нарезала большой кусок. Положила передо мной.
— Ешь, — сказала. — От пирога легче не станет, но калории добавят сил.
Я улыбнулся. Первый раз за много дней.
В одиннадцать вечера я лёг спать. Но уснуть не мог. Ворочался с боку на бок, смотрел на глобус, на кораблики на обоях, на фотографию пятилетнего себя в картонной пилотке.
И тогда я понял.
Я простил.
Не её. Не измену. Не ложь. Я простил себя — за то, что не заметил. За то, что верил. За то, что дрался в парке. За всё.
Я простил себе право быть обманутым. И право уйти.
В три часа ночи я написал Лене одно сообщение: «Я не вернусь. Будь счастлива. По-настоящему. Не притворяясь».
Отправил. Выключил телефон.
Уснул сразу, как в детстве — крепко и без снов.
Глава 8. Новый год без неё
Прошло три месяца.
Я снял маленькую однушку на другом конце города. Холодильник. Кровать. Стол. Ноутбук. Минимум вещей. Лена написала заявление на развод — без споров, без дележа. Квартира осталась ей. Я забрал только документы, одежду и старую фотографию — ту самую, где мы на море, она в панамке и смеётся. Фотографию я убрал в коробку и заклеил скотчем.
Андрей уволился через неделю после той драки. Уехал в другой город. Лена сказала, что он даже не попрощался. Просто исчез.
Я не проверял. Мне было всё равно.
Денис приезжал каждый выходной. Иногда с пивом, иногда без. Мы смотрели футбол, ругали судей, обсуждали, кто кого бросил, кто кому изменил, кто куда уехал. Обычные мужские разговоры.
— Ну чего, — спросил он как-то, — готов к новым отношениям?
— Нет, — ответил я. — Пока нет. Рана открытая.
— Заживёт.
— Когда-нибудь.
31 декабря я сидел один в своей однушке. На столе — оливье (купил в магазине, сам не умею готовить), бутерброды с красной рыбой и бутылка шампанского. В телевизоре президент поздравлял страну. За окном взрывались петарды.
Я открыл шампанское. Налил в обычный стакан — бокалов у меня не было. Поднял его к свету.
— За что пьём, Глеб? — спросил я себя вслух.
И сам себе ответил:
— За то, что живой. За то, что смог уйти. За то, что не сломался.
Я выпил. Закусил бутербродом. Съел немного оливье — вкус был не тот, маминого. Но терпимо.
В двенадцать ночи телефон зажужжал. Лена. «С новым годом, Глеб. Желаю тебе счастья. Настоящего».
Я подержал телефон в руке. Подумал: ответить или нет.
Потом написал: «И тебе. Береги себя».
И поставил телефон на зарядку.
В час ночи я лёг спать. За окном всё ещё стреляли петарды, но я не обращал внимания. Я лежал в темноте и слушал своё дыхание. Ровное. Спокойное.
И мне показалось — или правда? — что из щели в окне тянет свежим воздухом. Чистым, морозным, без запаха духов. Без запаха миндаля.
Я закрыл глаза и улыбнулся.
Впервые за долгое время — без горечи.