Глава 23
Октябрь в том году выдался холодным и ясным. Берёзы за домом облетели почти в одночасье — ещё вчера стояли золотые, шумные, полные птичьей возни, а сегодня уже чернели голыми ветвями на фоне бледно-голубого неба. По утрам трава хрустела под ногами от первого инея, и Женя, выходя на веранду с неизменной кружкой кофе (теперь — наполовину разбавленного молоком, потому что врач сказал «поменьше кофеина»), куталась в старый шерстяной плед и думала о том, как странно устроена жизнь.
Полгода назад она стояла в съёмной квартире с тараканами и подписывала контракт на фиктивную свадьбу. Теперь она стояла на веранде собственного дома, прижимая ладонь к животу — ещё плоскому, но уже не совсем пустому, — и ждала ребёнка от человека, который когда-то был просто заказчиком.
— Ты опять без тапок, — раздался голос за спиной.
Илья вышел на веранду, уже одетый для стройки: рабочая куртка, ботинки, на плече — рюкзак с термосом и бутербродами. Он наклонился, поцеловал её в висок, и от него пахло зубной пастой и свежезаваренным чаем.
— Я в носках, — возразила она.
— Носки не считаются. Тут холодный пол.
— Я флорист. Я привыкла к холоду.
— Ты теперь не просто флорист. Ты — будущая мать. — Он произнёс это слово — «мать» — с какой-то особенной, осторожной нежностью, словно пробовал на вкус. — Иди в дом. Я сам принесу тебе тапки.
— Ты опаздываешь на стройку.
— Стройка подождёт.
Он действительно принёс тапки — те самые, с заячьими ушами, которые она когда-то носила в старой квартире. Женя рассмеялась.
— Ты их сохранил?
— Я сохранил всё, что связано с тобой. Даже коробки из прихожей. Они лежат в подвале.
— Зачем тебе коробки?
— Не знаю. Может, пригодятся. Твоя мать говорила, что в жизни всегда пригодится коробка.
Женя надела тапки, и заячьи уши смешно качнулись. Илья удовлетворительно кивнул и, ещё раз поцеловав её, ушёл — сначала к машине, потом на стройку, где его ждали новые дома, новые семьи, новые жизни.
А она осталась на веранде, глядя ему вслед. Старенький джип, фыркнув, выехал на дорогу и скрылся за берёзами. В ветвях завозились вороны — они каждую осень прилетали в рощу, громкие, крикливые, похожие на обрывки чёрной бумаги. Женя смотрела на небо, на голые деревья, на первый иней, тающий под солнцем, и думала о том, как много всего случилось за этот год. И как много ещё случится.
Днём она поехала в студию. Теперь, когда срок был ещё маленьким и никаких внешних признаков беременности не было, она продолжала работать в обычном ритме — мастер-классы, букеты, заказы. Но внутри всё изменилось. Каждый цветок, который она трогала, казался ей теперь не просто цветком, а частью какого-то огромного, невидимого узора. Семечко, росток, бутон, цветок, плод, семечко — круг замыкался, и она сама была сейчас в центре этого круга.
В студии её ждала Кира — та самая молодая женщина, которая переехала в посёлок с мужем и записалась на курсы. За два месяца она изменилась почти так же разительно, как когда-то Женя. Исчезла загнанность во взгляде, исчезла сутулость. Теперь Кира стояла за рабочим столом, ловко орудуя секатором, и собирала букет из осенних георгинов и веточек калины.
— Красиво, — сказала Женя, заглядывая ей через плечо. — Только калину нужно чуть ниже подрезать. Она тяжёлая, будет перевешивать.
— Вот так? — Кира ловко чикнула секатором.
— Так. Молодец.
— Я хочу когда-нибудь открыть свою студию, — призналась Кира, откладывая букет. — Как у вас. Маленькую, но свою.
— Откроешь. У тебя талант.
— Вы правда так думаете?
— Я не говорю того, чего не думаю. — Женя села на стул, вытянула ноги — и вдруг почувствовала, как внутри что-то едва уловимо сдвинулось. Не толчок, нет. Скорее, как будто маленькая рыбка вильнула хвостом в тёмной воде. Она замерла, прислушиваясь.
— Что случилось? — встревожилась Кира.
— Ничего. — Женя улыбнулась. — Просто... мне кажется, я его почувствовала.
— Кого?
— Ребёнка.
Кира ахнула. Она ещё не знала — никто, кроме Ильи и Марины, не знал. Но теперь секрет сам сорвался с губ, и Женя не жалела.
— Ой... — выдохнула Кира, и глаза её наполнились слезами. — Поздравляю...
— Тихо. Это пока секрет.
— Я никому. Честное слово. — Кира прижала ладонь к губам. — Это так... так чудесно. Вы будете замечательной мамой.
Женя хотела возразить — сказать что-то про свою мать, про страх повторить её судьбу, про то, что она сама не до конца верит в своё право на счастье. Но вместо этого просто кивнула.
— Спасибо, Кира.
Вечером, когда солнце уже садилось за овраг и окрашивало голые берёзы в розовый цвет, Женя и Илья сидели на скамейке у дома. Она рассказала ему про Киру, про студию, про маленькую рыбку, которая вильнула хвостом. Он слушал, держа её руку в своих, и молчал. Потом встал и ушёл в дом.
Вернулся через минуту с тем самым горшком, в котором когда-то рос базилик. Теперь горшок был пуст — только тёмная, влажная земля, которую он, видимо, только что полил.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Сажаю новое семечко. — Он достал из кармана маленький бумажный конверт, который Женя сразу узнала — те самые семена бархатцев, собранные осенью. — Хочу, чтобы когда он родится, здесь уже что-то цвело.
— Он или она.
— Не важно. Главное, чтобы цвело.
Он поставил горшок на скамейку между ними и осторожно, кончиками пальцев, вдавил семечко в землю. Женя смотрела на его руки — те самые, что когда-то были безупречно холёными, а теперь покрыты шрамами и мозолями, — и чувствовала, как внутри разрастается, заполняя всё пространство от горла до живота, огромная, невероятная, ни на что не похожая любовь.
— Знаешь, что я поняла? — спросила она.
— Что?
— Что мы с тобой, как этот горшок. Сначала были пустыми. Потом посадили семечко. Оно росло, болело, чуть не засохло. А теперь цветёт.
— И даёт новые семена, — добавил он, глядя на неё.
— Да. Новые семена.
Они замолчали. Солнце окончательно село, и небо над берёзами стало из розового синим, а потом и вовсе чёрным, с первыми звёздами. Где-то далеко, в посёлке, зажглись окна — одно за другим, как огоньки на новогодней ёлке. В одном из них, возможно, стоял на подоконнике горшок с цветком, который Женя помогла посадить. В другом — букет, собранный Кирой. В третьем — просто ночник, потому что молодая семья с ребёнком боялась темноты.
— Я хочу назвать его Алексеем, — сказал вдруг Илья. — Если будет мальчик.
Женя повернулась к нему.
— В честь отца?
— В честь моего отца. Твоего тоже. — Он помолчал. — Он был слабым. Но он дал жизнь нам обоим. Может, наш сын будет сильнее.
— А если девочка?
— Тогда пусть выбираешь ты.
— Лидия, — сказала Женя, не задумываясь. — В честь твоей матери.
Илья ничего не ответил — только сжал её руку крепче. И в этом пожатии было всё: благодарность, любовь, память, надежда.
Ночью, когда они уже лежали в кровати и слушали, как за окном шумит ветер, Женя вдруг сказала:
— Мне страшно.
— Я знаю, — ответил он. — Мне тоже.
— А вдруг мы не справимся?
— Справимся. Мы уже справлялись с худшим.
— Это другое. Там были только мы. А тут — он. Или она.
Илья повернулся к ней, приподнялся на локте. В темноте его глаза блестели — не холодным деловым блеском, а тёплым, живым.
— Послушай, — сказал он. — Я не знаю, каким я буду отцом. Мой собственный отец бросил меня до того, как я его запомнил. Твоя мать растила тебя одна. У нас нет перед глазами идеальной картинки. Но у нас есть другое.
— Что?
— Мы знаем, как не надо. Знаем, что такое ложь. Что такое контракты. Что такое одиночество. Мы этого не повторим.
— А если повторим? Случайно? По привычке?
— Тогда мы это исправим. Вместе. Как всегда. — Он поцеловал её в лоб. — Ты помнишь, что ты сказала, когда я подарил тебе горшок с бархатцами?
— «Для начала вырасти».
— Вот именно. Мы вырастим. Не сразу. Не идеально. Но вырастим.
Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, и страх — тот самый, древний, доставшийся в наследство от матери, — отступил ещё на шаг.
Утро началось с телефонного звонка. Звонила Марина — взволнованная, но радостная.
— Женя, я тут подумала... — затараторила она, не дав дочери даже поздороваться. — Старый «Зингер»! Помнишь? Он до сих пор работает. Я могу сшить что-то для малыша. Пелёнки, распашонки, может, одеяльце. Хочешь?
— Мам, ты едва ходишь...
— Я едва хожу, но шить я могу сидя. Это разные вещи. — В трубке послышалось шуршание, словно Марина уже рылась в старых тканях. — У меня где-то был отрез белого батиста. И кружево. Настоящее, льняное, ещё от бабушки.
— Мам...
— Не перебивай. Я слишком долго шила только для себя. Теперь я хочу шить для внука. Или внучки. Это моё право.
Женя рассмеялась, и смех этот был лёгким, свободным, словно с плеч свалился последний камень.
— Хорошо, мам. Шей.
— И ещё, — Марина запнулась. — Я хочу переехать к вам. Ближе. Не в сам дом, конечно — вы молодые, у вас своя жизнь. Но в посёлок. Лев Борисович сказал, что есть свободный домик, маленький, как раз для меня. И пекарня рядом.
— Ты говорила со Львом Борисовичем?!
— А что? Он заходит иногда. Приносит творог. Говорит, для костей полезно.
Женя представила Льва Борисовича — краснолицего, с брюшком, в вечном жилете, — приносящего творог её матери, и чуть не задохнулась от смеха.
— Мам, вы что, встречаетесь?
— Женя! — возмутилась Марина, но в голосе её слышалось не возмущение, а что-то другое. — Мне шестьдесят два!
— Это не ответ.
— Не твоего ума дело. — Марина фыркнула. — В общем, я переезжаю. И это не обсуждается.
Вечером Женя пересказала этот разговор Илье. Он слушал, улыбаясь.
— Лев Борисович и твоя мать... — протянул он. — Кто бы мог подумать.
— По-моему, это неожиданно.
— По-моему, это прекрасно. — Он взял её за руку. — Пусть у неё тоже будет кто-то. Она заслужила.
— Ты не против, что она переезжает?
— Я «за». Чем больше родных рядом, тем лучше. — Он помолчал. — Знаешь, когда я был миллионером, у меня был пентхаус, три машины и штат прислуги. Но я был один. Совсем один. А теперь у меня дом, старый джип, горшок с базиликом — и куча людей вокруг, которым я не безразличен. Это лучшее, что со мной случилось.
— Даже лучше, чем премия? — усмехнулась она.
— Премия — это просто железка. А ты — жизнь.
Он произнёс это буднично, без пафоса, как само собой разумеющееся. И от этого простого признания у Жени снова — в который раз за эти месяцы! — защипало в глазах.
Она встала, подошла к окну. На подоконнике, в горшке из терракотовой глины, зеленел новый росток. Семечко, посаженное Ильей вчера, уже проклюнулось — маленькое, бледно-зелёное, с двумя крошечными листочками. Жизнь продолжалась.
— Смотри, — сказала она. — Уже растёт.
Он подошёл, встал рядом. В окне отражались их лица — два силуэта на фоне осеннего неба.
— Расти, — сказал он бархатцам. — У тебя всего семь месяцев. Потом появится кое-кто поважнее.
— Никто не поважнее, — поправила Женя. — Просто кое-кто ещё.
— Кое-кто ещё, — повторил он. — Звучит как название для новой главы.
— Или для новой жизни.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую