Соль на языке была чужая. Не пересоленная, не горькая, а именно чужая, незнакомая. Катя держала во рту кусок рыбного пирога, который сама пекла четыре часа назад, и не могла проглотить. За столом говорили. Григорий рассказывал Сергею про отпуск в Анапе, про номер с кондиционером, и речь его шла ровно, без провалов, тоном диспетчера, объявляющего рейс.
Катя положила вилку. Прибор лёг поперёк тарелки, и она выпрямила его параллельно краю. Привычка двадцати лет: посуда не лежит криво. Справа сидела Тамара, жена Сергея, и аккуратно промакивала губы салфеткой. Слева от Кати стоял стул, который никто не занял; Катя поставила на него четвёртый прибор, забыв, что дочь ещё утром предупредила, что не приедет.
Она встала.
Стул отъехал по линолеуму с коротким скрипом, и разговор остановился не сразу, а через секунду. Тамара повернула голову первой. Сергей замер с бокалом на полпути ко рту. Григорий договорил фразу про кондиционер и только тогда посмотрел.
- Кать, ты куда?
- Я сейчас...
Голос у неё не дрогнул. Она вышла из кухни, прошла коридор мимо зеркала, не остановившись, и закрылась в ванной. Защёлка не держала с марта: один шуруп выпал, второй еле сидел в разболтанном гнезде. Она потянула дверь на себя, прижала спиной, села на бортик ванны и уперлась ладонями в колени.
Из кухни доносился приглушённый голос Григория. Он объяснял гостям, что у Кати болит голова, что она не выспалась, что бывает. Интонация была успокаивающей, деловой, как будто он закрывал рабочий вопрос.
Защёлка болталась на одном шурупе. Если кто-то толкнёт дверь снаружи, она откроется без усилия.
Она сидела на белой эмали и смотрела на кафель перед собой. Три плитки в нижнем ряду были чуть темнее остальных: их меняли шесть лет назад, когда прорвало трубу, и нашли точно такую же серию, только оттенок не совпал. Она тогда сказала: ничего, привыкнем. Привыкли.
***
За пять часов до этого Катя стояла в коридоре и примеряла серьги, которые не надевала два года. Тяжёлые, с бирюзой, подарок от сестры из Калининграда. Мочки чуть оттянулись, левая серьга сидела ниже правой, и Катя поправила её перед зеркалом, наклонив голову.
Он прошёл мимо с кружкой чая в руке.
- Нормально, - сказал он, не останавливаясь.
Он имел в виду серьги. Или платье. Или общий вид. Она не переспросила. За двадцать три года она научилась отличать его одобрение от его невнимания, и сейчас было второе.
Пирог стоял в духовке третий час. Она проверила температуру, убавила на десять градусов, вытерла руки о полотенце с вышитым подсолнухом и повесила его обратно на крючок рядом с плитой. Полотенце было жёсткое от стирки, почти деревянное на ощупь.
Катя работала старшим бухгалтером в управляющей компании на Ленинской, дом двенадцать. Двадцать один год, без перерыва. Начальство менялось четырежды, технику обновляли дважды, калькулятор она покупала на свои, а Катя оставалась: сверяла платёжки, подписывала акты, составляла перерасчёты для жильцов, которые приходили к ней по имени-отчеству. Её рабочий стол стоял у окна с видом на тополь, доросший за эти годы до четвёртого этажа. Зимой ветки скребли по стеклу, и Катя привыкла к этому звуку, как привыкают к тиканью часов. Когда однажды тополь подрезали, она три дня не могла сосредоточиться.
В прошлый четверг к ней пришла Нелли Аркадьевна из дома на Гагарина, с пачкой квитанций за три месяца, и сказала: Екатерина Павловна, вы одна тут человек. Катя разобрала квитанции, нашла ошибку в начислении за горячую воду, написала заявление, отнесла в канцелярию. Нелли Аркадьевна ждала в коридоре, на пластиковом стуле, и читала газету. Когда Катя вышла, Нелли Аркадьевна поднялась и протянула ей яблоко. Зелёное, чуть помятое, из пакета. Катя взяла. Вечером на кухне Григорий спросил, откуда яблоко, и она ответила: с работы. Он не переспросил.
Утром, выходя из ванной, она зацепилась подолом халата за защёлку. Ткань натянулась, Катя дёрнула, нитка лопнула. Она провела пальцем по пустому отверстию, где должен был сидеть шуруп. Крестовая отвёртка лежала в верхнем ящике прихожей рядом с батарейками и мотком изоленты. Шуруп тоже лежал там, в прозрачном пакетике от кнопок. Катя закрыла ящик.
В марте она попросила Григория починить замок.
- На выходных, - ответил он.
В апреле она напомнила.
- Да-да, конечно...
В июне Катя перестала напоминать. Она стала прикрывать дверь ванной и прижимать её изнутри корзиной для белья. Корзина была пластиковая, с треснувшей ручкой, и держала дверь ровно до тех пор, пока кто-нибудь не толкал слишком сильно.
Сергей позвонил вчера вечером. Голос в трубке был гуще и быстрее, чем помнила Катя, как и говорил он теперь быстрее, торопливее. Они с Григорием учились вместе в политехе, ходили на одни лекции, жили в одном блоке общежития. Потом Сергей уехал в Новосибирск, женился, развёлся, женился снова. Катя видела его последний раз лет восемь назад, на майские, когда он приезжал к матери.
- Проездом, на одну ночь, - сказал Сергей. - Можно к вам? С женой.
Он обрадовался. Достал из серванта рюмки, которые стояли на верхней полке за фаянсовым молочником. Она достала из морозилки рыбу и начала считать: пирог, два салата, картошка, нарезка. Хватит. Она привыкла планировать.
***
К семи стол был накрыт. Четыре прибора на скатерти, которую Катя стелила дважды в год. Скатерть пахла шкафом и немного лавандой: мешочек с сухоцветами лежал между простынями на верхней полке.
Пирог вышел ровный, тесто поднялось как надо. Катя попробовала с краю, отщипнув корочку ногтем: пропёкся. Солёный, плотный, с привкусом укропа.
Звонок в дверь прозвучал в четверть восьмого. Сергей был крупнее, чем она помнила, шире в плечах, с коротко стриженной головой и загаром, который оставляет не море, а стройка. Его жена Тамара вошла следом. Она была на полголовы ниже Сергея, в замшевом пиджаке поверх тёмной водолазки, и посмотрела на прихожую ровным, спокойным взглядом человека, который привык оценивать обстановку без суеты: обувь у двери, вешалка с курткой Григория, фотография на стене, где Катя и Григорий стояли молодые, худые, на фоне парка.
- Красивые, - сказала Тамара, кивнув на фото. И больше ничего.
За столом Сергей и Григорий заговорили сразу, будто не было восьми лет. Общежитие, фамилии преподавателей, случай на практике. Он смеялся открыто, запрокидывая голову, и в эти моменты был похож на того Гришу, которого Катя встретила в двадцать четыре года на дне рождения у общей знакомой. Тот Гриша тоже смеялся громко, и она тогда подумала: вот человек, который ничего не боится. Подумала и ошиблась, но узнала об этом не сразу.
Она подкладывала салат, нарезала хлеб, убирала использованные тарелки. Когда Сергей хвалил пирог, она благодарила коротко, одним движением головы. Григорий ел быстро, не замечая, что берёт третий кусок, и Катя придвинула к нему блюдо с нарезкой, чтобы он переключился. Она делала это автоматически, столько лет автоматически, без обиды и без мысли.
Тамара встала, чтобы помочь убрать первую перемену, и они стояли рядом у мойки, пока мужчины хохотали.
- Давно вместе? - спросила Тамара.
- Двадцать три года.
Тамара повернула тарелку под струёй и поставила на сушилку.
- Мы с Серёжей четвёртый. У него до меня был другой брак, непростой. Я иногда думаю, что у вторых жён есть преимущество: мы уже знаем, за что будем бороться.
Катя ничего не ответила. Она мыла нож и чувствовала, как лезвие скользит под пальцами, гладкое и холодное.
Они вернулись к столу. Он разливал вино. Он налил Кате полный бокал, до середины, хотя она всегда пила треть, все годы, что они вместе. Катя отодвинула бокал к хлебнице и ничего не сказала. Двигать бокал ближе к середине стола стало частью её обычного движения, как вытирать за кем-то стол или выключать свет в комнате, из которой вышли.
Старый будильник на холодильнике, круглый, советский, с нарисованным петухом на циферблате, тикал ровно. Будильник не работал: стрелки стояли на без четверти три. Его когда-то привезла свекровь из Костромы, и Григорий поставил его на холодильник просто так, потому что привык. Петух на циферблате был красный, с задранным хвостом, и один глаз у него стёрся от времени, так что петух будто подмигивал. Катя несколько раз хотела убрать будильник в шкаф, и всегда оставляла на месте. Он ничего не значил. Он ничему не мешал. Он был частью кухни, как трещина на плинтусе и выцветшее пятно от прежней занавески на обоях.
Сергей рассказывал про Новосибирск, про фабрику, где запускали новую линию. Григорий слушал и кивал. Потом стал рассказывать про свой завод, про цех, про станок, который выписали из Китая и который три месяца не могли наладить. Он говорил с датами, с номерами серий и стоимостью запчастей, и лицо его при этом было таким, какое Катя не видела дома: живое, уверенное, принадлежащее человеку, который знает, зачем встаёт утром. Катя слушала и думала: ведь он хороший мастер. Ведь его там ценят. Ведь он может говорить так, что люди слушают. Она слушала его рассказ и не узнавала голос.
Потом Сергей повернулся к ней.
- А ты, Кать? Чем сейчас занимаешься?
Катя открыла рот.
- Катя у нас по хозяйственной части, - сказал Григорий.
Он не посмотрел на неё. Он смотрел на Сергея и улыбался, и фраза его встроилась в разговор без шва, как с той же лёгкостью, с какой передают блюдо.
Тамара подняла глаза от тарелки.
- Домом занимается, - добавил Григорий и потянулся за пирогом. - Вкусно готовит. Серёг, попробуй пирог, она вчера тесто ставила.
Сергей взял кусок и похвалил. Катя улыбнулась ему и подумала: столько лет. Четыре начальника. Триста шестьдесят квартир на балансе. Тонны актов сверки. Люди, которые здороваются с ней на улице, потому что она выбила им перерасчёт за отопление. По хозяйственной части. Вкусно готовит.
Тамара разломила кусок хлеба и спросила:
- А ты, Катя, какой институт заканчивала?
Катя хотела ответить, но Григорий опередил.
- Она у нас в техникуме училась. На экономиста.
Институт. Не техникум. Заочный экономический, пять лет, диплом с отличием, защита по бюджетному учёту муниципальных предприятий. Она стиснула пальцы под столом и разжала. Институт или техникум. Какая, собственно, разница. Он ведь не со зла. Он просто не помнит. Он забыл разницу между институтом и техникумом, как забыл, что она пьёт треть бокала, как забыл починить замок, как забыл, что она каждый будний день уходит на работу и возвращается к шести.
Григорий в это время рассказывал Сергею, как в прошлом году ездил за запчастью к станку в Тулу, один, на машине, и как на обратной дороге лопнуло колесо, и он менял его в поле, под дождём, и ни одна машина не остановилась. Он рассказывал подробно, с удовольствием, и Катя слушала, и ей нечего было возразить: он ездил, менял, вернулся мокрый и усталый, и она дала ему сухое полотенце, и он сказал спасибо. Он не был плохим человеком. Он был человеком, который забыл посмотреть.
Разговор перешёл на другое. Сергей заговорил о ценах на жильё. Он стал сравнивать. Она перестала слушать. Она смотрела на тарелку с салатом, на ровный слой майонеза, на кусочки яйца, которые она нарезала мелко, как всегда. Привкус укропа от пирога ещё стоял на языке. За стеной у соседей включили телевизор. Знакомая заставка вечерней программы прошла сквозь стену приглушённым бормотанием.
***
Разговор продолжался. Сергей рассказывал про район, где они с Тамарой купили квартиру. Григорий слушал и время от времени вставлял:
- У нас тоже...
- Мы тоже думали...
- Катя тоже хотела...
Катя тоже хотела. Она повторила про себя эту конструкцию и поняла, что не помнит, чего именно она хотела по версии Григория. Он произносил её имя рядом с желаниями, которых у неё не было, и делал это так уверенно, что она сама начинала сомневаться. Хотела ли она загородный участок? Хотела ли она поменять машину? Хотела ли она отдыхать в Турции?
Тамара спросила:
- А Катя давно работает?
Григорий отмахнулся.
- Не, она раньше работала. В какой-то конторе, бумажки... Давно уже не ходит.
Не ходит. Уже больше двух десятков лет. Без единого перерыва. С восьми до пяти, кроме отпуска и двух больничных за все годы. Каждый месяц перевод на карту, который Григорий видел в мобильном приложении и никогда не спрашивал откуда. Он знал, что она работает. И не знал. Обе вещи существовали одновременно, не мешая друг другу.
Катя посмотрела на его руки. Большие, рабочие, с укороченным ногтем на большом пальце левой, который он прищемил станком года три назад. Этими руками он чинил двигатели и менял колёса в полевых условиях, и ни один станок на его участке не простаивал больше суток. Этими же руками он не мог вкрутить один шуруп в дверную петлю.
Тамара посмотрела на Катю. Взгляд был ровный, без сочувствия и без упрёка, с осторожностью, за которой угадывался опыт. Она этот взгляд выдержала.
- Потолок давно не белили, - сказала Катя. Она сказала это Тамаре, и фраза не имела отношения к разговору, и Тамара это поняла. - В углу пятно похоже на ласточку. Видите?
Тамара посмотрела вверх. Пятно было рыжим, с размытым краем.
- Или на рыбу, - ответила Тамара.
Он не услышал. Он объяснял Сергею что-то про процентные ставки.
Она выпрямила вилку параллельно тарелке. Поправила стакан с водой, хотя стакан стоял ровно. Сложила салфетку пополам, потом ещё раз пополам. Посмотрела на скатерть, на тарелки, на бокал с вином, который не допила и не допьёт. На стол, который она накрывала четыре часа назад. На скатерть, которую стирала и гладила раз в полгода. На хрусталь из серванта, который она доставала и мыла, потому что Григорий не знал, на какой полке он стоит.
Руки были спокойные. Она заметила это и удивилась: обычно перед чем-то большим руки дрожат. Сейчас они лежали на коленях ровно, не свои.
Она встала.
***
Гости ушли через тридцать пять минут. Она слышала сквозь дверь, как Тамара тихо прощалась, как Сергей сказал, что позвонит утром, как щёлкнул входной замок. Тот работал исправно: Григорий поставил хороший врезной замок два года назад, с тремя оборотами ключа.
Перед уходом Тамара задержалась в прихожей. Катя не видела, но слышала, как она сказала Григорию:
- Она на вас посмотрела, перед тем как выйти. Вы заметили?
Григорий что-то ответил, Катя не разобрала. Потом входная дверь закрылась, и квартира притихла.
Он убирал со стола. Звук тарелок, которые ставят одну на другую; шум воды; стук дверцы холодильника; снова вода; тряпка по столу; звон бокалов, которые он расставлял в сервант. Катя слышала каждый звук отдельно и точно, будто между ней и кухней не было стены. Григорий делал это старательно и медленно, как человек, который хочет показать усердие, но не знает, кому показывает. Он не умел убирать бесшумно. Он вообще не умел делать что-то тихо: ходил по квартире тяжело, двери закрывал с размаху, стулья двигал, не приподнимая. Это не раздражало Катю. Это было частью его присутствия, и она привыкла.
Катя по-прежнему сидела на бортике ванны. Эмаль под ней нагрелась от тела, и это было единственное тёплое место в маленькой комнате. Кафель был холодный, воздух прохладный. Она разглядывала шов между плитками: тёмный, с мелкими трещинами, кое-где серый, кое-где почти чёрный. Третья снизу плитка выступала на полмиллиметра. Катя знала об этом шесть лет и замечала заново при любом взгляде.
Григорий подошёл к двери.
- Кать.
Она не ответила.
- Тебе принести чего-нибудь? Чай?
Фраза из другой жизни. Он произносил её, когда она болела, когда лежала с температурой, когда просила не трогать. Он не видел разницы между тем случаем и этим.
Он помолчал, потом толкнул дверь. Она открылась без сопротивления. Корзину для белья Катя не поставила; защёлка не работала. Григорий вошёл и остановился. Ванная была четыре квадратных метра, вместе с раковиной и стиральной машиной, и двум взрослым людям в ней было тесно.
За окном ванной, во дворе, залаяла собака: коротко, три раза, и замолчала. Потом где-то хлопнула дверь подъезда.
- Ну скажи, - попросил Григорий. Он привалился плечом к дверному косяку, и руки его висели вдоль тела.
***
- Где я работаю, Гриша?
Он моргнул.
- В бухгалтерии.
- Где именно?
- Ну, в жэке. На Ленинской, кажется.
- Двенадцать, - сказала Катя. - Ленинская, двенадцать. Управляющая компания. Двадцать один год. Я ни разу оттуда не уходила.
Григорий переступил с ноги на ногу. Косяк за его спиной был исцарапан: следы от дверной цепочки, которую сняли лет пять назад, потому что мешала.
- Ну да, - сказал он. - Я знаю.
- Не знаешь, - ответила Катя, и голос её остался ровным, без повышения, без перемены тона, будто она диктовала адрес по телефону. - Ты сказал гостям, что я давно не работаю. Сказал, что бумажки перекладывала. У меня в ведении триста шестьдесят квартир. Жильцы ходят ко мне по имени-отчеству, к Екатерине Павловне, потому что я знаю каждый дом, каждую трубу, каждый счётчик в этих домах. Начальники менялись четыре раза, а я осталась.
Григорий смотрел на неё. Под раковиной, между стояком и стеной, тянулась тонкая паутина. Она покачивалась от сквозняка из неплотно закрытого окна.
- Ты наливаешь мне полный бокал, - продолжила Катя. - Все годы, что мы вместе, я пью треть. Не половину, не полный. Треть. Ты всегда наливаешь полный. Ты не починил замок за шесть месяцев. Отвёртка и шуруп лежат в ящике. Я проходила мимо них каждый день.
Она замолчала. Не для эффекта. Не для паузы. Ей нужно было вдохнуть.
Григорий не двигался. Он стоял и слушал, и Катя видела, что он слушает впервые. Не ждёт своей очереди, не готовит ответ, не прикидывает, как сменить тему. Он стоял в дверном проёме маленькой ванной и слушал свою жену, как впервые.
- Я не ушла из-за пирога, - сказала Катя. - И не из-за бокала. И не из-за замка. Я ушла, потому что ты всю жизнь живёшь рядом с человеком, которого не видишь. Ты не злой. Ты не ленивый. Ты меня не обижаешь. Ты меня не замечаешь. И это хуже.
Она стянула серьги и положила на край раковины. Бирюза тускло мигнула под жёлтой лампой, и серьги легли рядом, одна чуть выше другой.
Григорий сел на бортик ванны. Ванна скрипнула под его весом. Они сидели рядом, плечом к плечу, в четырёх квадратных метрах, и дверь была открыта, потому что закрыть её было нечем.
Из коридора падала полоса света на кафельный пол. Она лежала между их ногами ровно, не разделяя и не соединяя.
Григорий сидел и молчал. Потом он сказал:
- Екатерина Павловна.
Катя не повернула головы. Она не знала, что стоит за этим обращением: насмешка, попытка, первый честный звук за все эти годы. Она не стала разбираться. Ей хватило того, что он произнёс её имя так, как произносят имя человека, которого начинают видеть.
- Как называется твоя должность? - спросил Григорий. - Полностью.
Катя молча смотрела на дверь без замка.