Я растила сына сама. Знала его расписание наизусть. Звонила матерям его девушек. А потом он съехал, и дверь его квартиры мне открыла Вика, та самая, которую я когда-то прогнала. И сказала вслух то, что я не хотела слышать.
Дверь открыла не сын. Открыла Вика, та самая бывшая подруга Андрея, которая исчезла из его жизни два года назад. На ней была кожаная куртка и тонкая полоска выбритого виска над ухом.
– Тамара Сергеевна, – сказала она ровно. – Андрей в командировке. Я забираю свои книги.
Я стояла на пороге с кастрюлей борща. Тяжёлой. С двумя пакетами: в одном куриные котлеты, в другом морковный салат с изюмом, тот самый, что он любил в шесть лет.
– Я подожду его, – сказала я и шагнула вперёд.
Вика не сдвинулась.
– Не сегодня.
Тут моя ладонь сама пошла к её плечу, разгладить воображаемую складку на куртке. Привычка. Я так делала с воротником сына с тех пор, как ему было семь. Вика отступила на полшага. Аккуратно, не грубо.
Я растила его одна, и это не оправдание, а просто факт. В моей сумке двенадцать лет лежит записная книжка с фиолетовой обложкой. Там расписание: вторник, английский, шестнадцать ноль-ноль. Среда, бассейн. Четверг, математика, репетитор Зоя Павловна. Я знаю эту страницу наизусть, как другие знают молитву.
Я выбирала ему школу, факультет, кружки. Я знала телефоны его одногруппников и их матерей. Когда он впервые привёл девочку, я налила ей чаю и спросила, кем работают её родители. Девочка больше не пришла. Я думала, что просто не наша.
Вика появилась на четвёртом курсе. Я тогда позвонила её матери. Через две недели они расстались, и я выдохнула. Андрей пять месяцев со мной почти не разговаривал, но я списала это на сессию.
Год назад он сказал, что снимет квартиру. Один. Я плакала на кухне, и он принёс мне валерьянку. И ключи. Запасные. На всякий случай.
Сначала я приходила раз в неделю с едой. Потом он начал не успевать. Потом забывал сказать, что уехал. Потом перестал брать трубку днём. Звонил вечером, коротко. Голос ровный, как у врача, который читает анализ и не хочет пугать.
В последний раз он сказал:
– Мам, у меня есть кому готовить.
– Кто это? – спросила я слишком быстро.
– Лиза.
– Я её не знаю.
– Я знаю.
И всё. Гудки.
Я стала писать ему каждое утро. Он отвечал через раз. Я приехала к нему на работу с витаминами, охранник позвонил наверх. Сын спустился сам, забрал пакет, поцеловал меня в висок и пошёл обратно к лифту. Я осталась стоять у вертушки, и пальцы у меня застучали по сумке. Сами, дробно. Так они стучали в школьном коридоре перед его экзаменами.
Вечером я открыла фиолетовую книжку. Последняя запись была двухлетней давности. Бассейн, восемнадцать ноль-ноль. Я закрыла её и положила обратно. Не выбросила.
И вот теперь Вика на пороге его квартиры. Я всё-таки протиснулась внутрь. Поставила кастрюлю на тумбу в прихожей. Пакеты, аккуратно, рядом. Вика смотрела, как я расставляю предметы, словно я готовлюсь к экзамену, а она комиссия.
– Андрей сказал, что больше не нужно, – произнесла она.
– Что не нужно?
– Открывать вам дверь без предупреждения.
Я моргнула.
– Я мать.
– Я знаю.
Вика убрала прядь за ухо. Спокойно. Без вызова. Это было хуже вызова.
– Я пришла за книгами. Они лежали у него ещё с университета. Лиза попросила освободить полку.
Имя «Лиза» прозвучало как чужой ключ в моём замке.
– Я подожду сына.
– Тамара Сергеевна. Вы слишком поздно спохватились. Он уже живёт своей жизнью.
Я хотела что-то ответить. Не нашла. В горле сухо, как после долгой дороги.
Вика продолжила тихо, без злорадства:
– Вы помните, как звонили моей маме осенью две тысячи восемнадцатого? Андрей помнит. Мы тогда ему не сказали. Но он узнал. Через год, случайно.
– Я заботилась.
– Вы вели расписание. – Она посмотрела на мою сумку, будто видела сквозь ткань. – Вы и сейчас его ведёте. Просто там больше нет четверга.
Пальцы сами застучали по ручке кастрюли. Чужие пальцы, не мои.
– Зачем вы мне это говорите?
– Затем, что мне его жалко было. И вас сейчас тоже жалко. Но Лизе я звонить её матери не дам. И ему не дам быть мальчиком на вашем расписании.
Она сняла с полки три книги. Тонкая стопка. Серая обложка сверху, синяя посередине, и какой-то конспект в твёрдом переплёте. Я смотрела на эти три корешка и думала, что они прожили в его квартирах дольше, чем я там бывала.
Вика прошла мимо меня в прихожую.
– Закроете сами. Ключи у вас есть.
Дверь щёлкнула снаружи.
Я осталась в чужой прихожей с борщом и салатом. На вешалке висела светло-серая куртка, которой я не знала. Не его цвет. Я провела пальцем по рукаву. Ткань шершавая, новая. Под курткой стояли женские ботинки, маленькие, на низком ходу. Слева от ботинок, на тумбе, лежал блокнот. Не мой фиолетовый. Чёрный, узкий. На обложке от руки: «продукты, врач, мама Андрея, пятница». Меня вписали в чужой список. Не первой.
Я постояла минуту. Взяла кастрюлю. Пакеты. Свою сумку с фиолетовой книжкой.
Связка запасных ключей лежала у меня в кармане двенадцать лет. От общежития, от студии у метро, от этой квартиры. Я достала её. Подержала на ладони. Холодный металл, четыре зубчика, брелок в форме маленькой рыбы, который он подарил мне на день рождения в восьмом классе.
Я положила связку на тумбу рядом с чёрным блокнотом. Туда, где только что стояла моя кастрюля.
Дома я разогрела борщ себе. Одну тарелку. Налила в большую, как всегда наливала ему. Фиолетовая книжка лежала на столе. Я открыла её на сегодняшнем дне. Пусто. Я не стала ничего записывать.
Позже, ночью, я всё-таки открыла её снова. Провела пальцем по строчкам с английским и бассейном. Бумага тонкая, почти прозрачная от времени. Пальцы дрожали меньше, чем я ожидала.
Я закрыла книжку и положила её в верхний ящик. Не выбросила. Пока.
Я правильно сделала, что оставила ключи. Наверное.