На требование парламента поскорее выйти замуж и родить наследника королева отвечала всегда одно и то же.
– У меня уже есть супруг, и это королевство Английское, а все англичане дети мои.
Депутаты кланялись и расходились в недоумении. Сказано красиво! Да только наследника красивыми словами не родишь, а Европа желала знать: точно ли её величество так нетронута, как уверяет?
Была Елизавета Тюдор рыжа, белолица, тонка в кости, а руки имела длинные, музыкальные, и любила ими играть на людях, зная, что хороши. Дочь Генриха VIII и Анны Болейн, она не достигла ещё и трёх лет, когда мать её взошла на лондонский эшафот...
Урок этот девочка запомнила накрепко: при дворе язык острее топора, а молчание крепче любой крепости. Венецианский посол, видавший принцессу в молодости, доносил в Сенат осторожно, что лицо у неё скорее миловидное, нежели красивое, но стан хорош, глаза умны, а паче всего хороша рука, которой она любит играть.
Была это, читатель, не просто пригожая девица. То была будущая загадка целой Европы, и сама она знала о том лучше всех…
Взошла Елизавета на престол в ноябре 1558 года, двадцати пяти лет от роду. Первое, чего потребовали от молодой государыни лорды и общины, – замужества.
Дело понятное: королева без супруга есть держава без завтрашнего дня. В первой же речи к парламенту она протянула депутатам руку с коронационным перстнем, вот, мол, моё обручальное кольцо, я обвенчана с Англией! Жест красивый. Только наследник нужнее жестов…
А женихи набежали со всех концов света. Филипп Испанский, Карл Австрийский, Эрик Шведский, Франсуа Алансонский, Роберт Дадли – всех их сватали, прочили, навязывали, а она всем по очереди отказала. Всем до единого. Габсбургскому послу, что звал её прежде сговора поглядеть на эрцгерцога Карла, королева отвечала с усмешкой.
– Я вам не товар, чтобы меня осматривали перед покупкой! Лучше мне быть нищенкой и одинокой, нежели королевой замужней.
Признаюсь, хитрее государыни я полагаю не сыскать во всём столетии. Покуда Елизавета числилась невестой, она была дороже золота: за её руку торговались, ей льстили, её берегли от войны. Стоило выйти замуж, и цена бы упала, ибо замужняя жена уже не приз, а чужая собственность.
Вот вам и весь расчёт. Оттого девство своё она превратила не в дело совести и не в тайну алькова, а в статью большой европейской политики. И каждый посол, что сидел в Лондоне, первым делом доносил своему двору: похоже, что нетронута… а впрочем, кто его знает…
Доносчики не брезговали ничем – подкупали фрейлин, ловили слухи у портных и лекарей, слали в свои столицы шифрованные депеши. А правды всё не было…
Ближе всех к трону и к опочивальне стоял Роберт Дадли, красавец, наездник, шталмейстер двора. Граф де Ферия, посол испанский, доносил своему королю осторожно и ядовито: «Милорд Роберт вошёл в такую милость, что вершит дела как хочет; говорят даже, будто её величество посещает его покои днём и ночью».
Молва эта стоила бы королеве короны, кабы не одно обстоятельство. У Дадли имелась жена Эми Робсарт. Жила она в глуши, прихварывала, мужа видела по большим праздникам. А осенью 1560 года несчастную нашли бездыханной у подножия лестницы в усадьбе Камнор: шея сломана, на голове следы, а лестница-то короткая, всего в несколько ступеней. Каково, читатель!
Двор ахнул. Одни шептали, что Дадли убрал жену, дабы жениться на королеве; другие – что и сама Елизавета приложила к делу руку.
Суд присяжных (а присяжных Дадли, говорят, сумел уломать) вынес приговор, что несчастный случай. Но королева оказалась умнее своих недругов. Она тотчас удалила фаворита от себя, а замуж за него так и не пошла, ибо понимала: повенчайся она с Дадли, и вся Европа уверится, что Эми Робсарт извели ради этой свадьбы…
Сам Дадли, вернувшись ко двору, всё ещё мнил себя без пяти минут супругом королевы. Та осадила его коротко.
– Здесь будет лишь одна госпожа и ни одного господина!
Когда же дамы её, перешёптываясь, намекнули государыне на злые толки, та вспыхнула и резко обернулась.
– Я день и ночь окружена моими дамами и фрейлинами! Во всякий час они видят, есть ли что бесчестное между мною и моим конюшим!
Фрейлины потупились. Что тут возразишь?
Шли же годы своим чередом, и к 1579 году Елизавете было уже за сорок, а затеялось последнее сватовство с французским герцогом Алансонским, юнцом двадцати четырёх лет.
Королева, потешаясь, прозвала его лягушонком, а посланца его Симье – обезьянкой. Жениху минуло двадцать четыре, невесте шёл сорок шестой – вся Европа дивилась этой паре и считала на пальцах оставшиеся королеве годы. Время уходило… Двор гудел: способна ли стареющая невеста ещё родить наследника? Советники умоляли её решиться или отказать, она же лишь улыбалась.
– Дайте срок, господа, дайте срок…
Вот тут бы, казалось, и проверить раз навсегда – годна государыня или нет. Но проверять королеву английскую не смел во всём христианском мире никто! Послы строили догадки, лекари помалкивали, фрейлины божились, что госпожа их чиста, – да только фрейлинам ли верить, своей же госпоже присяжным? Где тут правда, а где кривда?
Враги шли в догадках дальше. Мария Стюарт, королева шотландская, сидя в английском плену, в 1584 году отправила Елизавете письмо отменной злости. Пересказывала она сплетни графини Шрусбери, той самой Бесс Хардвик: будто английская королева «никоим образом не девственница и притом не такова, как прочие женщины».
Вот и пойми – то ли распутница, то ли вовсе не женщина… Сами хулители её не ведали, чему верить, и сочиняли разом и то, и другое!
А много позже поэт Бен Джонсон, разоткровенничавшись за чаркой с шотландцем Драммондом, обронил диковинную вещь: будто природа сама положила покойной королеве запрет на близость с мужчиной. Сплетня, конечно, кабацкая. Да только откуда было знать поэту, он и сам не ведал, а повторял слышанное…
И уж совсем причудливо вышло в 1587 году. К мадридскому двору Филиппа II прибился невесть откуда молодой человек, назвавшийся Артуром Дадли. Он клялся, что он тайный сын английской королевы и Роберта Дадли, рождённый в 1561 году и отданный на воспитание верному слуге.
Испанцы повертели самозванца так и эдак, послушали, подержали под замком и не знали, что с ним делать. Истории его не верил почти никто (слишком уж гладко всё в ней сходилось), а проверить опять-таки было нельзя – не везти же мнимую мать с мнимым сыном на очную ставку!
Угасла Елизавета в марте 1603 года, на семидесятом году, последней из дома Тюдоров. И тут, мне кажется, случилось самое странное. Государыня строго запретила вскрывать своё тело против всякого королевского обычая. А дамы её, что стерегли опочивальню, не подпустили к усопшей ни единого лекаря. Поговаривали – чтобы уберечь от чужих рук ту самую тайну, которую она стерегла всю жизнь… Лорд Сесил, впрочем, тайком велел сделать что должно; тело запаяли в свинец. А ночью шесть женщин, что стерегли то свинцовое ложе, в страхе божились после, будто слышали, как госпожа их стронулась под свинцом…
Без малого полвека целая Европа гадала, шпионила, слала шифрованные депеши. И не дозналась правды у живой. Не дозналась она её и по кончине её. Так кто же и когда проверял королеву-девственницу? Да никто и никогда…