— Ирочка, ну ты же одна, тебе много не надо!
Ирина опустила телефон на колено. За столом на кухне сестры Татьяны сидели трое: сама Татьяна, мать и зять Володя, который в этот момент очень внимательно изучал дно своей чашки.
— А семье нужно, — продолжила мать, поправляя на пальце массивное кольцо с цирконом. — Дача — это для всех. Внукам летом где гулять? У тебя-то их нет.
Суббота, вечер, Екатеринбург, кухня в двушке на Уралмаше. На клеёнке — палка сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке, ценник не оторван. Триста двадцать рублей. Колбасу принесла Ирина.
— Я приехала про ремонт поговорить, — сказала она ровно. — Свой. В своей квартире.
Татьяна переглянулась с матерью. Быстро, по-свойски — как переглядываются люди, у которых всё уже решено.
— Поговорим, поговорим, — мать пододвинула к ней тарелку с нарезкой. — Ты ешь давай. Ремонт-то твой никуда не денется.
Володя встал, буркнул что-то про «покурю» и вышел на балкон. Курить он в этой семье уходил всегда вовремя.
Две недели назад Ирина сказала им то же самое. Прямо, как взрослый человек взрослым людям: накопила за шесть лет, ипотеку закрыла, теперь хочет наконец сделать ремонт. Кухню новую. Балкон застеклить. Ванную, в которой плитка ещё с прошлого века. Мать тогда погладила её по руке и сказала: «Конечно, родная, твоё право, твои деньги». Татьяна кивнула: «Давно пора, сестрёнка».
Ирина тогда выдохнула. Поверила.
— Так вот насчёт дачи, — Татьяна разлила чай. — Мы тут с мамой прикинули. Участок в Кадниково, шесть соток, продают за два двести. Дом там старый, но если вложиться, миллиона полтора, выйдет конфетка. На всех.
— На всех, — повторила Ирина.
— Ну а как. Семья же.
Ирина смотрела на сестру. Татьяна на семь лет старше, всю жизнь — главная. Старшая всегда права, младшая всегда уступает. В детстве — кукла, в юности — кофта, теперь — два с половиной миллиона. Логика не менялась, менялись только суммы.
— А деньги чьи? — спросила Ирина.
— Так твои же, — мать сказала это с лёгким удивлением, будто Ирина спросила глупость. — У кого ещё есть. Танька с Володей в ипотеке, я на пенсии. Ты у нас при деньгах, грех не помочь.
Грех. Хорошее слово. Ирина запомнила.
Телефон на колене дрогнул. Семейный чат — «Наши родные», она в нём состояла, но писала туда раз в год с днём рождения. Сообщения сыпались. Мать и Татьяна переписывались прямо сейчас, сидя в полуметре друг от друга, — видимо, чтобы зять не слышал.
Ирина перевернула телефон.
«Она мнётся, — писала Татьяна. — Ты дави на детей, это её слабое место».
«Уже, — отвечала мать. — Не боись. Она одна, ей деньги девать некуда, всё равно на нас оставит. Лучше сейчас в дело пустить».
«Главное оформить на меня, так надёжнее, — Татьяна. — Ей-то зачем, она замуж не выйдет уже, годы не те. А у меня двое».
Ирина читала медленно. Перечитала дважды. Положила ложку на блюдце.
— Ир, ты чего застыла? — мать заглянула ей в лицо. — Колбаса невкусная?
— Нормальная колбаса, — сказала Ирина. — Я сама покупала.
Шесть лет. Двушку бабушкину в Кургане продали, когда та умерла, — за три сто. Половина по закону Татьянина, половина мамина, Ирине не досталось ни рубля, она тогда промолчала. Свою однушку на Эльмаше она взяла в ипотеку сама, платила сама, гасила досрочно с премий — бухгалтер, считать умеет. Закрыла в марте. Полтора миллиона на счету — это её зарплата, её отпускные, её отказы от поездок и от новой машины. До копейки её.
А теперь это «семейное».
— Тань, — Ирина подняла глаза. — А ты говоришь, на тебя оформить надёжнее. Это почему?
Татьяна на секунду замерла. Чашка в руке.
— Ну… чтоб не потерялось. Мало ли.
— А что со мной может случиться, чтоб «потерялось»?
— Да тьфу на тебя, что ты, — мать замахала руками. — Никто ничего. Просто Танька хозяйственная, у неё дети, всё под присмотром будет.
В этот момент с балкона вернулся Володя. Сел, придвинул к себе тарелку, методично выгреб вилкой всю колбасу на свой край.
— О чём базар? — спросил он.
— Да вот, дачу обсуждаем, — оживилась Татьяна. — Ирка вложится, к маю баню поставим. Я уже и с бригадиром говорила, Серёгой, помнишь? Он смету прислал.
— Смету? — переспросила Ирина.
— Ну да, чё тянуть-то.
Она прислала смету. На баню. На дачу, которую ещё не купили. На деньги, которые ещё не получили. На моей кухне ещё стоит плитка из девяностых, а у них уже бригадир Серёга и смета.
— Тань, а смета на чьё имя?
Татьяна осеклась. Глянула на мать.
— Это потом разберёмся.
Мать решила, что пора заходить с козырей. Отодвинула чашку, сложила руки на животе — поза, которую Ирина знала с детства. Поза приговора.
— Ирочка, я тебе вот что скажу. По-матерински. Тебе тридцать четыре. Ни мужа, ни детей. Одна как сыч в своей однушке. На кого ты копишь? В гроб с собой возьмёшь? А тут — семья, родная кровь, племяшки. Совесть-то есть деньги на себя одну тратить, когда у сестры дети по съёмной мыкаются?
— Поздно, значит, — сказала Ирина.
— Чего поздно?
— Замуж. Детей. Вы это имеете в виду.
— А что, рано? — фыркнула мать. — Зеркало есть дома?
Ирина положила вилку. Ровно, параллельно ножу.
Помолчала ровно столько, чтобы стало слышно холодильник.
— Хорошо, — сказала она. — Я поняла.
— Вот и умница, — мать расцвела. — Я ж говорю, она у нас разумная. Танька, давай Серёге звони, пусть смету уточняет, скажи, к понедельнику деньги будут.
И вот тут случился бумеранг. Не успела Ирина ничего сказать «да», как уже — звони Серёге, к понедельнику деньги. Получила кивок — потребовала перевод. Ирина даже немного восхитилась скоростью.
— Звонить пока не надо, — сказала она.
— Это почему ещё? — мать нахмурилась.
Ирина взяла телефон. Открыла семейный чат. Развернула экраном к столу и положила на клеёнку, рядом с колбасой.
— «Главное оформить на меня, так надёжнее. Ей-то зачем, она замуж не выйдет уже». Это полчаса назад. Ты, Таня, писала. Мама отвечала: «Она одна, ей деньги девать некуда».
Тишина.
Татьяна потянулась к телефону — забрать, перевернуть. Ирина накрыла экран ладонью.
— Не надо. Я уже прочитала.
Мать открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Это… это не то, что ты подумала, — выдавила Татьяна.
— А что я подумала?
— Ну мы… по-доброму же. Для семьи.
— Володь, — Ирина повернулась к зятю. — Ты знал про смету?
Володя положил вилку с наколотым куском колбасы. Не донёс. Посмотрел на жену, на тёщу, на телефон на клеёнке.
— Я говорил, что рано, — сказал он тихо. — Я говорил, давай сначала с Ирой нормально. А мне сказали — не лезь, женщины сами.
— Володя! — взвизгнула Татьяна.
— А чё Володя. — Он отодвинул тарелку с колбасой обратно на середину стола. — Я ей баню не заказывал.
Ирина встала. Прошла к вешалке. Сняла куртку.
— Дачу покупайте, — сказала она, застёгиваясь. — Баню стройте. Серёге звоните. Деньги ищите у себя.
— Ира, ну сядь, ну ты что, — заметалась мать. — Мать родную позоришь при зяте! Я тебя растила, ночей не спала!
— Растила Таню, — Ирина застегнула молнию. — Меня бабушка в Кургане. До седьмого класса. Я помню.
Мать села обратно на табурет, не дойдя до неё. Просто села, будто ноги перестали держать.
— И ещё, — Ирина обернулась в дверях. — Бабушкину квартиру вы поделили на двоих. Три сто. Мне ноль. Я тогда промолчала. Больше молчать не буду.
Спускаясь по лестнице, она поймала себя на том, что не чувствует ни злости, ни обиды. Шесть лет ходила с этим грузом — и вдруг его не стало.
В понедельник она позвонила не Серёге. Позвонила в фирму по ремонту. В ту самую, что прислала ей предложение ещё в марте, а она всё откладывала — то ли неловко тратить на себя столько, то ли мать в голове говорила «на кого копишь».
— Здравствуйте. Хочу заказать ремонт под ключ. Однокомнатная, сорок два метра, Эльмаш. Кухня, ванная, балкон застеклить. Когда сможете приехать на замер?
Через три недели тётя Зина, мамина соседка по подъезду, остановила Ирину у магазина.
— Ир, а правда, что вы с Танькой дачу не поделили? Мать-то твоя всем говорит, ты, мол, от родной крови отвернулась, деньги пожалела.
— Дачи нет, — сказала Ирина. — Делить нечего.
— А, — растерялась тётя Зина. — А Танька-то развелась, слыхала? Володька ушёл. Говорят, из-за денег чего-то поцапались.
Ирина не слыхала. Но не удивилась.
Татьяна звонила ей раз. Сухо, по делу: спросила, не передумала ли «насчёт помощи, по-родственному». Ирина ответила: «Нет», — и не стала оправдываться. Впервые в жизни — ни одного «прости», ни одного «просто пойми меня». Просто «нет». Татьяна положила трубку первой.
Мать не звонила вовсе. Передавала через тётю Зину, что обиделась насмерть. Ирина приняла это к сведению.
Бригаду пустили в квартиру в среду. Старую плитку из девяностых сбивали два дня — Ирина приезжала после работы и смотрела, как с грохотом валятся в мешки бледно-розовые квадраты, под которыми она прожила всю свою взрослую жизнь.
Когда дошло до кухни, мастер спросил, какой делать фартук. Ирина выбрала тот, что нравился ей самой, — не маме, не Тане, не «как у всех». Достала телефон, открыла банковское приложение, перевела бригаде задаток. Назначение платежа вписала своё: «За мой ремонт».
И поставила точку.
