— Я уже почти договорилась, Ир. Хороший человек, не чужой. Цена хорошая, грех упускать.
Ирина поставила сумку на табурет. Не сняла куртку.
Кухня матери, суббота, начало июля. За столом уже сидел брат Костя — приехал раньше, с пирогом из «Магнита», ценник не отодрал, 289 рублей на плёнке.
— Какой человек, мам?
— Геннадия знакомый. Антон. Серьёзный, при деньгах. Боксом интересуется давно.
Геннадий сидел тут же, у окна. Сожитель. Полгода как переехал к матери со своей сумкой и зубной щёткой. Грузный, в спортивном костюме, хотя спортом тут и не пахло. Кивал в такт маминым словам, как болванчик на торпеде.
— И за сколько?
— За четыреста.
Ирина сняла куртку. Повесила на спинку.
Капитальный бокс в кооперативе, отцовский, отец его сам по кирпичику клал. Яма смотровая, погреб, свет, второй уровень под потолком. Такие в их районе уходили за семьсот пятьдесят, восемьсот. Сосед по площадке свой полгода назад продал за семьсот восемьдесят — мать сама рассказывала, охала, какие деньги.
— За четыреста, — повторила Ирина.
— Перекантоваться. — Мать поджала губы. — Деньги нужны, Ирочка. Срочно. А ты сразу в лицо тычешь, будто я не понимаю ничего.
Геннадий вздохнул в окно.
— Я ж говорил, Тамар, не поймут тебя дети. Им всё мало.
Вот тут Ирина и посмотрела на него первый раз по-настоящему.
— Срочно — это сколько, мам? И на что?
— Ну надо. — Мать начала перетирать чистую тарелку полотенцем. — Здоровье. Зубы вон. Крыша на даче. Мало ли у пожилого человека нужд.
— Триста с лишним на зубы?
— Ирин. — Костя положил ладонь на стол. — Ну чего ты с порога. Мама взрослая, сама решит. Её гараж — её право.
Право. Это он верно сказал. Бокс оформлен на мать, отцовское наследство, личное — хоть подари, хоть за рубль отдай, дети при её жизни никто. Ирина это знала. Юридически встать тут было не на что.
Зато была память. И арифметика.
— Костя, а ты помнишь, как мы в том году скидывались матери на ремонт бокса? Ворота меняли, крышу латали. Ты двадцать, я двадцать пять.
Костя помнил. По лицу видно было, что помнил.
— Ну делали.
— Год назад делали. Капитально. А сейчас Антон твой, мам, что — снова всё перекладывать собрался, раз за полцены берёт? Бокс-то после ремонта. Чего в нём чинить?
Мать молчала. Полотенце замерло на тарелке.
— Не твоё дело, что он там собрался, — буркнул Геннадий. — Купил — хозяин.
— Ещё не купил.
Тишина повисла короткая, плотная.
Ирина прошла к окну, отодвинула штору — встала сбоку от всех, чтобы видеть лица сразу.
— Мам. Давай по-честному. На что деньги?
— Я ж сказала.
— Зубы, крыша, здоровье. Это не «срочно». Это годами тянется. Срочно — это когда долг и срок. У кого долг, мам?
Мать села. Опустилась на табурет, будто ноги перестали держать.
— Никакого долга у меня нет.
— У тебя — нет.
Геннадий встал. Подошёл к холодильнику, открыл, закрыл, ничего не взял — просто чтобы спиной к разговору постоять.
— Тамар, я этого слушать не нанимался. Я тебе помочь хотел, человека хорошего привёл, а тут допрос устроили. Хочешь — продавай, не хочешь — твоё дело, я и уйти могу.
Извечный приём — пригрозить уходом, чтобы остаться. Мать тут же дёрнулась:
— Гена, ну куда ты. Сядь. Дети не со зла.
— Со зла, не со зла. — Он сел обратно, довольный. — Деньги-то тебе нужны или нет? Антон до конца месяца ждёт, потом передумает. Цена хорошая, говорю. Подпиши, пока хорошая.
Подпиши, пока хорошая. Вот оно.
Ирина достала телефон. Не папку, не выписку — просто телефон. Открыла переписку.
— Мам, а помнишь, ты мне в прошлом сентябре писала? Я найду, секунду.
Мать заёрзала.
— Чего ты там в телефоне роешься.
— Вот. Двадцать второе сентября. «Ирочка, не одолжишь Гене сто пятьдесят до зимы, у него с машиной беда, отдаст с премии». Я тогда не дала — ипотека. Ты обиделась, неделю не звонила.
Геннадий перестал жевать.
— И что? — голос у него стал ровнее, осторожнее. — Это к гаражу каким боком?
— А таким. Сто пятьдесят с машиной. С премии не отдал — премии-то не было, я узнавала, тебя с того сервиса ещё весной попросили. Ты тогда у мамы занял? Скажи при всех. Занял?
Геннадий молчал. Это и был ответ.
— Сколько, мам? — тихо спросила Ирина. — Сколько ты ему дала год назад?
Мать комкала полотенце в руках. Уже не вытирала ничего — просто мяла.
— Триста, — выдавила она. — Но он отдаст. Он обещал. Вот с этой сделки и…
И осеклась.
В кухне стало очень тихо. Даже холодильник, кажется, замолчал.
— Вот с этой сделки и отдаст, — медленно повторила Ирина. — То есть Антон покупает твой бокс за четыреста. А ты из этих четырёхсот триста отдаёшь Гене — то, что Гена тебе уже должен. Получается, мам, ты продаёшь отцовский гараж за восемьсот тысяч живых денег — за сто. Себе — сто. Ему — обратно его триста. А разницу до рынка кладёт в карман Антон, Генин дружок. Я правильно поняла схему?
Геннадий вскочил.
— Да что ты несёшь! Какая схема! Тамар, ты слышишь, что дочь твоя выдумывает?!
Первый раз за вечер он повысил голос. И это его выдало больше, чем всё остальное.
— Не выдумываю. — Ирина не повысила. — Считаю. Долг триста — и «срочная нужда» триста. Совпало до рубля. Бывает такое совпадение, Кость?
Костя смотрел в стол. Пирог так и стоял нетронутый, 289 рублей.
— Кость. Ты с утра тут. Ты знал про долг?
Брат молчал долго. Слишком долго.
— Знал, — сказал наконец. — Мам сама говорила, что Гена занимал. Но я думал… ну, это её дело. Я не хотел лезть. Я думал, ты приедешь и опять всех построишь, вот и…
— Вот и подыгрывал. Чтобы остаться хорошим сыном, который маму не трогает.
— Я не подыгрывал! — Костя дёрнулся. — Я просто не хотел ругаться! Это вы оба меня всё время в это втягиваете!
Трус-обиженный нашёл виноватых. Всех, кроме себя.
— Никто тебя не втягивает, Костя. Сиди ешь свой пирог.
Ирина повернулась к матери. Та сидела маленькая, ссутулившаяся, и смотрела на Геннадия — впервые не кротко, а растерянно.
— Гена. Ты ему правда дружок-приятель, Антону этому? Или вы вдвоём придумали?
— Никто ничего не придумывал! — Геннадий уже не выбирал слов. — Я тебе человека хорошего привёл! По дружбе! А ты грязь льёшь! Тамара, ты будешь это терпеть или нет?!
— Гена. — Голос матери дрогнул. — А триста ты мне когда отдашь?
В кухне снова стало тихо.
— Тамар, ну ты-то не начинай.
— Я тебе год назад триста дала. На машину. Ты говорил — отдашь к зиме. Зима прошла. И ещё одна. — Мать говорила медленно, будто сама вслух пересчитывала. — А теперь выходит, что отдашь мне с моих же денег? С гаража Колиного?
Геннадий открыл рот. Закрыл. Сел обратно на табурет, не дойдя до двери, к которой уже было шагнул.
Это и была капитуляция. Одно движение — сел, потому что идти стало некуда.
— Я просто хотел как лучше, — сказал он уже в стол.
— Как лучше кому, — не спросила, а отрезала Ирина.
Мать встала. Подошла к серванту, выдвинула верхний ящик — там у неё лежали все бумаги, в потёртой папке на резинке. Достала зелёную книжку на гараж, отцовское свидетельство. Положила на стол перед собой. Накрыла ладонью.
— Не продаю, — сказала она. — Никому.
— Тамара! — Геннадий ещё пытался. — Антон же ждёт, он обидится, он…
— Пусть обижается. Бокс Колин. Я его не для твоего Антона тридцать лет берегла.
Геннадий посмотрел на неё. Понял, что всё. Поднялся, пошёл в комнату — собирать сумку, ту самую, с которой полгода назад приехал.
Костя сидел красный, ковырял вилкой пирог.
— Ну вот, — буркнул. — Опять Ира приехала и всех рассорила.
— Кость. — Мать посмотрела на сына устало. — Иди домой. К Свете своей. И спасибо, что хоть промолчал, а не помогал ему бумаги мне подсовывать.
Костя ушёл через десять минут. Пирог забрал обратно.
Геннадий собрался быстро. У человека, который полгода живёт «временно», вещей мало. В дверях обернулся, хотел сказать что-то напоследок — мать не дала.
— Триста, Гена. Помнишь. Я записала, у меня и расписка твоя есть, в той же папке.
Дверь закрылась.
Мать постояла в коридоре. Потом вернулась на кухню, где осталась одна Ирина.
— Я ж чуть не подписала, — сказала тихо. — Он меня уж и к нотариусу на вторник записал. Говорил — формальность, ты только подпиши, остальное я сам.
— Знаю, мам.
— Ты как догадалась-то?
— Ремонт. Ты в том году бокс новый сделала, а он за полцены брать собрался. Чего в новом-то чинить. Не сошлось.
Мать села. Долго молчала.
— Спасибо тебе, — сказала наконец. — Что не дала. Я ведь правда поверила, что он хороший.
Первый раз за много лет — без «ну ты бы помягче», без «всё равно ты грубая». Просто спасибо.
Через две недели расписка пригодилась. Геннадий объявился — не извиняться, а «забрать кое-что из вещей». Заодно намекнул, что неплохо бы «забыть про те триста, мы ж по-семейному жили». Мать показала расписку и сказала, что по-семейному он может вернуть до сентября, а потом она отнесёт бумагу куда положено. Геннадий ушёл уже без намёков.
Антон-покупатель, как передала соседка по площадке тётя Зина, которая того Антона пару раз в подъезде видела, после срыва сделки названивал Геннадию и орал в трубку про «упущенные деньги» — видимо, делить-то собирались на двоих. Делить теперь было нечего.
Костя позвонил в конце месяца. Не извинялся — не из тех. Сказал только: «Ну ты заезжай к маме почаще, я-то занят». Рассорить всех — Ира, разрулить — Ира, а заехать почаще — опять Ира.
Гараж стоит на месте. Отцовский, с ямой и погребом.
Ирина в ту субботу, перед уходом, забрала у матери папку с бумагами к себе — «полежит у меня, мам, целее будет». Расписку переписала на чистый лист, разборчиво, с датой и суммой. Оригинал убрала в файл и застегнула папку на резинку.
