— Маришенька, ты же не бросишь нас сейчас, когда нам так тяжело…
Ольга сказала это первой, ещё в прихожей, не сняв туфли. Марина повесила куртку на крючок и не ответила.
За столом у матери в честь её семидесятилетия собралась вся родня. Екатеринбург, девятый этаж, окна на парковку, в духовке доходила утка.
— Тяжело, — повторила Марина. Просто повторила. Без вопроса даже.
Ольга вздохнула так, что вздох услышали на кухне.
Восемь лет назад это началось с одной фразы: «Марин, ну ты же одна, тебе много не надо, а у нас Дёмка». Дёмке тогда был год. Сейчас восемь. И всё это время Марина «одна, ей много не надо».
Она прошла в комнату. Села с краю. Достала телефон, положила экраном вниз на скатерть.
— Ну вот, опять со своим телефоном, — протянула Ольга. — Дежурства, дежурства. А о семье кто подумает.
Марина подумала о семье. Конкретно — о том, что в прошлом месяце снова закрыла Ольгин просроченный платёж по кредиту за диван. Тридцать одна тысяча. Диван этот видела один раз — угловой, с пуфом, в съёмной квартире, за которую тоже доплачивала.
— Садись, садись, — засуетилась мать. — Маришенька приехала, теперь все в сборе.
Мать называла её Маришенькой только когда все в сборе. В остальное время — «Марин, тут такое дело».
За столом сидели: зять Костя, муж Ольги, в новой рубашке с биркой, заправленной внутрь, чтоб не видно; сама Ольга; их Дёмка, восьми лет, методично выковыривавший из салата крабовые палочки и складывавший горкой; тётя Люда, мамина сестра, молчаливая, в очках на цепочке; и дочь Марины — Вика, студентка, девятнадцать лет, приехавшая из общежития.
Вика сидела рядом с матерью и смотрела на неё странно. Весь вечер так смотрела.
— Костенька, ну расскажи, как у вас с машиной решилось, — сказала мать.
— Да решилось, — Костя махнул рукой. — Взяли. В рассрочку.
Марина поставила вилку. Тихо.
В рассрочку. Две недели назад Ольга звонила в слезах: «Марин, нам бы сорок до зарплаты, у Кости с зубом беда, флюс, страшно смотреть». Марина перевела сорок. Флюс, видимо, прошёл вместе с первым взносом.
— Хорошая машина? — спросила Марина.
— Да нормальная, — Костя не поднял глаз от тарелки. — Чё ей сделается.
— Зуб как?
Пауза.
— Какой зуб? — не понял Костя.
— Никакой, — сказала Марина. — Ешьте.
Ольга быстро взглянула на сестру. Потом на мужа. Потом снова взялась за вздох — её главный инструмент, отлаженный за восемь лет.
— Вот всегда ты так, Марин. С подколками. Мы к тебе со всей душой, а ты считаешь.
— Считаю, — согласилась Марина.
Считала. Давно пора было.
Это Вика начала. Неделю назад приехала, взяла мамин телефон зарядку поставить, открылось банковское приложение. Вика листала минут двадцать. Потом пришла на кухню белая.
— Мам. Я тут посчитала. За восемь лет ты тёте Оле и дяде Косте перевела… — Вика назвала сумму.
Марина тогда переспросила цифру. Вика повторила. На эту сумму можно было купить однушку в их районе. Не съёмную — свою. Дёмке. Кому угодно. Марине, в конце концов.
Она тогда ничего не сказала Вике. Только села и долго смотрела в одну точку. А Вика стояла рядом и не уходила.
— Ну что, — мать подняла рюмку с морсом. — За меня, старую. Дай бог, чтоб дети дружили, чтоб помогали друг другу. Семья — это главное.
Все выпили.
— Кстати о помощи, — сказала Ольга, поставив рюмку. — Марин, я тут что хотела. Косте на работе предложили долю в деле взять, но надо двести. Мы посчитали — если ты войдёшь, потом же всё вернётся, с процентами даже…
— Нет, — сказала Марина.
За столом стало тихо. Дёмка перестал выковыривать палочки.
— Что — нет? — Ольга улыбнулась, будто не расслышала.
— Нет денег, — сказала Марина ровно. — Я больше не даю.
Она сказала это и сама удивилась, как просто это прозвучало. Восемь лет копилось, а вышло в три слова.
— Это как — не даёшь? — Ольга всё ещё улыбалась, но улыбка поползла. — Ты же… ты же сестра.
— Сестра, — кивнула Марина. — Поэтому скажу честно. У меня тут список. — Она достала телефон, открыла заметку. — За восемь лет. С датами. Если хотите — давайте составим график. Кто сколько и к какому числу вернёт. По-семейному.
— График?! — Ольга подняла голос впервые за вечер, и сразу осеклась, вернула кроткий тон. — Марин, ты что. Какой график. Это же не долги, это помощь. Помощь не возвращают.
— Тогда это подарки, — сказала Марина. — Я хочу понимать, что это было. Помощь — возвращают. Подарки — нет. Выбери.
Костя засопел. Уткнулся в утку.
— Костя, — позвала Марина. — Машина в рассрочку. Сколько в месяц?
— А тебе какое… — начал Костя.
— Двадцать две, — сказала Вика негромко. — Я слышала, как вы дяде Серёже хвастались. Двадцать две в месяц.
Все обернулись на Вику. Девятнадцать лет, а сказала так, будто гвоздь забила.
— А зуб, значит, за сорок лечили, — добавила Марина.
Вот тут мать и вступила. Поставила рюмку, выпрямилась.
— Так, хватит! — голос у матери стал железный, тот самый, материнский, против которого в детстве не было приёма. — Марина. Ты старшая. На тебе семья держится. Всегда держалась. Оле тяжело, у неё ребёнок, а у тебя что? Одна Викуля, и та выросла. Тебе для кого копить? Помоги сестре, не позорь меня в мой день.
— Не позорь, — повторила Марина.
И вот тут её достало. Не «график», не машина, не флюс-которого-не-было. А это — «у тебя что, одна Викуля, тебе для кого». Будто она пустая. Будто её жизнь — резервуар, из которого можно черпать, потому что больше он всё равно ни на что не годен.
Марина замолчала на секунду дольше, чем нужно. Положила вилку рядом с тарелкой, ровно.
Вика под столом нашла её руку.
— Для себя, мам, — сказала Марина. И голос был ровный, она его собрала. — Для себя копить. Я имею право.
— Эгоистка, — выдохнула Ольга с облегчением, будто давно ждала это слово.
— Пусть, — сказала Марина.
Утка остывала. Дёмка попросился из-за стола, и его отпустили.
Дальше пили чай. Ольга обиженно молчала и накладывала себе торт — магнитовский, который Марина же и привезла, четыреста рублей по акции. Костя рассказывал тёте Люде про машину, какие там подушки безопасности. Тётя Люда кивала и молчала, и один раз сказала только: «А диван-то вы вернули в магазин или оставили?» — и Костя поперхнулся чаем.
Марина смотрела на сестру и думала, что вечер, в общем, прошёл. Сказала — и сказала. Гора с плеч.
Гора только собиралась.
Через два дня Марину вернули в семейный чат.
Чат назывался «Наши родные ♥». Марину оттуда удалили полгода назад — «случайно, Марин, ты не подумай, телефон новый, контакты слетели». А теперь так же случайно вернули: кто-то добавлял тётю Люду и зацепил всех старых.
Марина зашла посмотреть фотографии с юбилея. И увидела переписку, которую забыли почистить. Ольга с Костей. Между собой. За день до застолья.
«Марин будем разводить на долю, она сначала поломается но даст»
«а если нет»
«даст куда денется, надавлю на мать, мать ей про старшую напоёт, она и поплыла»
«а график этот ее»
«забей. маринка не спросит, она же всё равно даст. главное на жалость дави, она это любит. восемь лет работает безотказно»
Марина прочитала дважды.
Странное дело — слёз не было. Было очень спокойно. Так спокойно, как бывает в операционной в три часа ночи, когда давление пациента поползло вниз и руки сами знают, что делать.
Она не написала в чат ни слова.
Восемь лет работает безотказно. Ну хорошо.
Марина открыла банковское приложение. Нашла автоплатёж — тот самый, что ежемесячно уходил на Ольгину карту, «на Дёмку, на секцию». Семь тысяч. Каждое первое число, как часы. Она про него почти забыла, он списывался сам.
Палец завис.
Потом она его не удалила. Она его переоформила — на свой накопительный счёт. Те же семь тысяч, то же первое число. Только теперь они уходили ей самой.
Заодно отменила второй — «за квартиру помочь», пять тысяч, который тоже шёл сам собой с позапрошлого года.
Закрыла приложение. И впервые за восемь лет вечером легла спать в десять.
А ещё была история с пропиской. О ней Марина теперь вспоминала с холодком.
Весной Ольга подъезжала издалека: «Марин, Дёмке в садик хороший не берут, прописки в том районе нет. А у тебя как раз. Ты ж его и так любишь. Пропиши, тебе что, жалко квадратиков?»
И Марина почти согласилась. Уже и адрес садика записала. Жалко, что ли. Своя кровь.
Тогда Вика и сказала:
— Мам, ты с ума сошла? Ты пропишешь несовершеннолетнего — его потом без согласия и без другого жилья не выпишешь. Это его право проживания. Захотят — въедут. И квартира твоя, добрачная, единственное, что у тебя реально своё, — станет полем боя.
Марина садик тогда закрыла. И квадратики свои не отдала.
Квартира была её. Куплена за два года до того, как Костя вообще появился, — на деньги от бабушкиной комнаты и пять лет ночных дежурств. Личная. Ни делёжке, ни прописке чужих детей не подлежащая. Просто Марина об этом раньше думала не как о законе, а как о «своей крови». А кровь и право проживания, выходит, не одно и то же.
Первое число пришло быстро.
В обед позвонила Ольга. Голос медовый.
— Маришенька, привет! Слушай, у нас тут заминочка, семёрка не пришла за Дёмку, ну, секция. Глянь, может, застряло где?
— Не застряло, — сказала Марина.
— То есть?
— Я отменила.
Пауза. Долгая.
— Как отменила, — голос Ольги перестал быть медовым, но ещё держался. — Марин, ты чего. Это ж на ребёнка.
— На ребёнка трать со своих, — сказала Марина. — У вас машина за двадцать две. Семь найдёте.
— Ты… — Ольга задохнулась. — Ты из-за застолья, да? Из-за этого графика дурацкого? Марин, ну я ж пошутила, ну какие между сёстрами счёты…
— Я читала чат, Оль, — сказала Марина просто.
Тишина в трубке стала другого качества. Плотная такая тишина.
— Какой чат, — наконец сказала Ольга. Совсем тихо.
— «Наши родные». С сердечком. Восемь лет работает безотказно. — Марина повторила её же слова, ровно, без нажима, как зачитывают карту пациента. — Так вот. Больше не работает.
Ольга бросила трубку.
Дальше пошёл бумеранг. Потому что Ольга так и не поняла масштаба — ей казалось, сестра дуется, а дуться сестра умеет день-два, потом отойдёт, всегда отходила.
Через неделю — снова звонок. Уже без меда.
— Марин, у нас за квартиру нечем. Хозяйка выселять грозит. Ты ж понимаешь, у нас Дёмка, на улицу же. Ты пять обычно докидывала.
— Докидывала, — согласилась Марина. — Больше не докидываю.
— Тебе племянника на улицу не жалко?!
— А давай так, — сказала Марина. — Машину продайте. Двадцать две в месяц — это три ваши квартплаты. Полгода спокойно проживёте.
— Машина рабочая! Косте на работу как ездить!
— На трамвае, — сказала Марина. — Я тридцать лет на трамвае. И ничего, живая.
— Ты изменилась, — прошипела Ольга. — Стала чужая. Бессердечная.
— Стала, — сказала Марина. И положила трубку первой.
Потом Костя написал в личку — длинно, на три экрана. Что он, между прочим, мужик, что ему тяжело, что Марина «всю семью под себя гнёт деньгами своими», что «не очень-то и хотелось». Денег давай, но с уважением, а как перестали давать — так сразу никому ничего и не было нужно.
Марина не ответила. Статус «печатает…» у Кости горел и гас минут десять. Так ничего и не родил.
А потом позвонила мать.
Марина ждала второго захода про «ты старшая». Приготовилась. Взяла трубку с тем же ровным лицом.
— Марин, — сказала мать.
И замолчала.
— Да, мам.
— Ты вон на юбилее вся серая была, — сказала мать. — Худая. Под глазами синё. Ты сколько дежурств в месяц берёшь?
Марина не сразу нашлась.
— Двенадцать, — сказала. — Иногда четырнадцать.
— Это ж ты на них пахала, чтоб Ольге переводить, — сказала мать. Тихо, без железа в голосе. Совсем другая. — Я ведь не знала, Марин. Сколько там у тебя вышло-то, Вика говорила?
Марина назвала сумму.
В трубке стало тихо.
— Господи, — сказала мать. — Это ж квартира.
— Квартира, — сказала Марина.
— Ты вот что. Ты ко мне в субботу приезжай. Не с тортом, без торта. Я борща наварю. Посидим. Тебе отдохнуть надо, доча. — И добавила, помолчав: — А Ольге я сама скажу. Что я не на её стороне. Что я вообще ни на чьей, я на твоей теперь.
Марина положила телефон на стол.
Доча. Не «Маришенька при всех». Доча. К отпору сестры была готова, к Костиным трём экранам была готова. К материнскому борщу — нет.
Прошло три недели.
Ольга машину не продала — взяла подработку, моет полы в торговом центре по выходным, Костя сидит с Дёмкой и злится. Долю в «деле» Косте, конечно, никто не дал — двести так и не нашлись, а само «дело», как выяснилось через тётю Люду, было перепродажей китайских автозапчастей, и компаньон Костин уже с кем-то судится.
В чат «Наши родные» Марина больше не заходила. Её там, кажется, опять удалили — теперь уже не случайно. Невелика потеря.
Тётя Люда, та самая, с очками на цепочке, неожиданно позвонила сама — спросила рецепт того салата, что Марина привозила, и между делом сказала: «Ты, Мариш, правильно. Я-то давно вижу, что они на тебе верхом. Молчала только, не моё дело». Теперь, выходит, дело.
К матери в субботу Марина съездила. Про Ольгу не говорили — мать только раз сказала «сама разберётся, не маленькая», и больше не возвращались.
А накопительный счёт впервые в жизни перестал быть нулём. Семь тысяч первого числа. Потом ещё семь. Цифра росла — не чужая, своя.
Марина открыла приложение клиники, нашла график. Сняла себе две недели в августе. Первый отпуск за четыре года. В строке «комментарий к заявлению» написала: «по личным обстоятельствам».
Дежурство на первое августа отдала сменщице. Молнию на сумке застегнула.
