Нам любят рассказывать про великую любовь Серебряного века – Гумилёв и Ахматова, две царственные тени, два поэта под одной крышей. Красивая легенда… Между тем под этой крышей почти никто никого не ждал: он скитался по Африке и чужим спальням, она писала горькие стихи о нелюбви. Восемь лет числились мужем и женою, а женою по-настоящему она была года три, не более.
Каков же был собой этот человек?
Красотою Николай Степанович Гумилёв не блистал. Голова словно вытянута вверх, глаза чуть раскосые, губа надменно оттопырена, лицо узкое, длинное, пепельно-серое, без единой кровинки.
Корней Чуковский, видавший поэта не раз, запомнил его одетым на иностранный лад – цилиндр, лайковые перчатки, высокий воротник на тонкой, слабой шее. А держался Гумилёв так, будто пригожее его и не сыскать на всём белом свете!
Сам он любил повторять, что течёт в его жилах кровь свирепых гуннов да раскосого татарина. Был это, читатель, человек редкого упрямства: чего возжелает страстно, тем скоро и тяготится… Рождён он был для подвига, для дальних странствий, для славы.
А женщины...они прилагались к подвигу, как трофеи к удачному походу.
Познакомились они в Царском Селе, в сочельник 1903 года. Ей, гимназистке Ане Горенко, шёл пятнадцатый год; ему, долговязому юноше со стихами в кармане, восемнадцатый.
И тут началось то, чему трудно подыскать имя. Не любовь это была, а осада – долгая, упорная, на годы… Гумилёв делал предложение, Аня отказывала. Он уезжал во Францию, дабы забыться, и там, в отчаянии, едва не извёл себя тоскою.
Сказывают, трижды доходил он до края и трижды бывал спасён добрыми людьми! Каково ей было знать, что из-за неё человек теряет рассудок от любви?
А ведь знала и не спешила…
«Он любит меня уже три года, – писала она тогда, – и я верю, что моя судьба – быть его женой. Люблю ли я его, я не знаю, но кажется мне, что люблю».
Вот на таком зыбком сомнении и строился их брак. Согласие Аня дала лишь в 1909-м. Венчались весной 1910 года, в Никольской слободке под Киевом, в скромной церквушке на левом берегу Днепра. И сюда родня ни с его, ни с её стороны не явилась: не верили в этот союз, наперёд пророчили ему скорый разрыв.
И как в воду глядели…
Медовый месяц молодые провели в Париже. Там, в кафе на Монпарнасе, юная жена свела знакомство с нищим итальянцем по имени Амедео Модильяни, но это уже другая история, к ней мы ещё, быть может, вернёмся.
А пока довольно и того, что, едва воротясь из свадебного путешествия, новоиспечённый супруг затосковал. Душно ему стало в семейном гнезде! Как-то поутру объявил он жене своё решение – буднично, словно речь шла о прогулке за город:
– Уезжаю в Африку. Надолго.
Анна отложила перо, поглядела на него молча.
– А как же я? – спросила тихо.
– Ты – колдунья, тебе и одной не страшно, – усмехнулся он, застёгивая саквояж.
– Что ж, поезжай… Тебе ли сидеть взаперти.
– Береги себя, – только и сказала она вслед.
И осенью того же 1910 года (не прошло и полугода со свадьбы!) Гумилёв уложил в саквояж патроны, хинин да пробковый шлем и отбыл в Абиссинию: к чёрным озёрам, к львиным тропам, к диким племенам.
Вот она какова, африканская верность мужа… Молодая жена сидит в Царском Селе с обручальным кольцом, а молодой муж за тридевять земель палит по гиенам и ночует в шатрах абиссинских вождей!
И так не однажды. В Африку он ездил четырежды; самую большую экспедицию снаряжал уже от Академии наук – вёз оттуда черепа, шкуры, песни чёрных людей. А покуда муж гонялся за слонами по абиссинским нагорьям, торговался с дикими вождями да записывал диковинные песни для учёных мужей Петербурга, молодая жена коротала вечера одна, без любви и без вестей, перечитывая собственные строки о покинутости и тоске. А дома копились стихи о любви, которой не было.
В том самом 1912 году, когда родился их сын Лев (будущий учёный, о коем ещё узнает весь свет), Гумилёв напечатал стихи, обращённые к жене:
Из логова змиева,
Из города Киева,
Я взял не жену, а колдунью…
Колдунью! В колдовстве он, видать, и сам знал толк, ибо столько женщин навёл на себя без всякого приворота. Тринадцатого января того же года, на вечере в подвальном кабаре «Бродячая собака», поэт свёл знакомство с актрисой Ольгой Высотской. Роман вышел короткий, а последствия долгие: в октябре 1913-го родила Ольга Николаевна сына, наречённого Орестом. Сына этого Гумилёв в глаза не видел – есть свидетельства, что и о существовании его не подозревал… Каково?!
А имена всё прибывали. Была Татьяна Адамович – ей он посвятил целый сборник «Колчан», вышедший в свет под самое Рождество 1915 года.
Была Лариса Рейснер, красавица и будущая «валькирия революции», – с нею роман пылал в шестнадцатом году бурно, по ресторанам да артистическим подвалам.
Была прежде и Елизавета Дмитриева, что таилась под маскою загадочной Черубины де Габриак, из-за неё Гумилёв даже стрелялся на дуэли с Волошиным.
Дмитриева, Высотская, Адамович, Рейснер – да всех ли упомнишь?
Анна Андреевна, разбирая однажды бумаги мужа, нашла на его столе увесистую пачку женских писем. Целую пачку!
Уговор, надобно сказать, был у них особый. Заключая брак, супруги условились друг от друга не таиться: о всякой измене говорить прямо. Уговор сей Гумилёв соблюдал свято и про любовниц своих рассказывал жене честно. Да только вынести это оказалось свыше женских сил – уж очень много их было, тех любовниц…
Не подумай, однако, будто жена была голубицей безответной. Анна и сама сложа руки не сидела.
Был у неё в Париже тот же Модильяни, написавший с неё шестнадцать рисунков.
Был критик Недоброво.
Был художник Борис Анреп, к которому потянулось её сердце, едва супруг отбыл добровольцем на германскую войну.
Два поэта, две гордыни, две славы под одной крышей, и ужиться им было не легче, чем двум медведям в одной берлоге! Сама Ахматова после обронила, что отношения их походили не на брак, а на тайный поединок. Поединок – вот верное слово…
Закончилось всё, как и должно было кончиться.
Пятого августа 1918 года Гумилёв и Ахматова развелись. И что бы вы думали? Двух дней не минуло, как поэт (аккурат на Аннин день) обвенчался с другою Анною, Энгельгардт! А первая Анна в том же году пошла за востоковеда Шилейко. Разошлись, разъехались – будто и не было восьми лет, кольца, венчания под Киевом, сына, стихов…
А ведь любил. Этого у него не отнять! Ещё в шестнадцатом году, когда Анна посетовала ему на их несложившуюся семью, Гумилёв ответил странно и просто:
– Нет, я не жалею. Ты научила меня верить в Бога и любить Россию.
Вот и пойми такого человека…
Тут, я полагаю, и кроется вся разгадка.
Я смотрю на эту историю и всё дивлюсь одному. Тот, кто добивался женщины долгие годы, кто трижды терял из-за неё голову, кто слагал к её ногам стихи, и кровь, и дуэли, – оказался верен ей ровно настолько, насколько верен перелётный странник родному гнезду: и помнит, и любит, и рвётся назад, а всё одно летит за тридевять земель.
Любил он свою Анну. Любил издалека, в разлуке, сквозь африканскую пыль и чужие спальни…