Соседки у колодца замолчали разом при виде Анисьи. Одна повернулась спиной, вторая уставилась в свое ведро, точно там лежало что-то диковинное.
Анисья и бровью не повела. Подцепила ведро, подождала, пока веревка натянется, и потянула. Вода плеснула через край, обожгла пальцы холодом. Она наполнила ведра, потом перехватила коромысло и уложила на плечо. Выпрямилась – подбородок вверх, спина прямая, чтобы никто не заметил, что у нее на душе. И пошла от деревенского пятачка.
Она знала, о чем они молчали…
Почти все лето Родион жил у них в избе. Спал на сеновале или на лавке, помогал Кондрату латать крышу, таскал детям с ярмарки леденцы на палочке.
Вечерами они с Анисьей сидели на крыльце и разговаривали, пока небо не делалось черным. Он рассказывал про Дубровку, про мельницу, где работал поденно, про пьяного Аверьяна, который был отцом им обоим. Хотя он не заслуживал этого слова.
Она же слушала его внимательно, подперев щеку ладонью. Не сводя глаз.
Иногда смеялась так, что Родион замолкал на полуслове. Негромко, запрокинув голову, разливалась серебристым смехом. И в эти моменты он глядел на нее без отрыва. В его взгляде было что-то, отчего Анисья обрывала смех и каждый раз первой отводила глаза.
Вот такие вечера с серебряным смехом и смущенными взглядами вся деревня и считала, а потом несла на длинных языках от дома к дому.
Анисья давно догадалась об этом по косым взглядам соседок, по шепотку, который будто невидимый ветерок тянулся за ней следом, стоило лишь ступить на деревенскую улицу. По молчанию, что застывало в воздухе, стоило лишь ей появиться у колодца с коромыслом на плечах или на берегу с корзиной белья.
С прямой спиной она прошла по деревенской улице, нырнула за ворота и поставила ведра на крыльцо. С размаху опустила так, что выплеснулась половина воды. И опустилась на ступени, как подкошенная трава падает под косой.
Сердце заходилось стуком в груди. Как же унять его…
Ей бы не сидеть, а торопиться с хлопотами по хозяйству: каша не сварена, белье в кадке ждет своего часа, дети у соседки. Но мысли только о Родионе… Как она увидела его в первый раз год назад. Хотя казалось теперь, что знала и ждала его всю жизнь.
***
Бабка Агафья всю жизнь запрещала Анисье говорить об отце. И когда внучка расспрашивала ее: «Куда пропал? Где живет?», бабка только отмахивалась:
– Нет у тебя отца, а у меня – сына, сгинул. Считай, и не было. И матушка уже оттуда за тобой приглядывает. Только я и осталась. Так что нечего ворошить, хватит с тебя бабки.
Морщинистое, темное лицо при этом делалось каменным, и пальцы замирали на веретене.
А однажды раздался неторопливый стук. За воротами оказался незнакомый парень, молодой, лет двадцати восьми. Одежда его вся была в дорожной пыли, через плечо висел тугой мешок.
– Ты Анисья? – он спросил ее, щурясь от яркого солнца.
И она сразу поняла, кто это! Даже не поняла, а словно почуяла каким-то нутряным, звериным чутьем. По тому, как он закидывал голову, когда смеялся, по какой-то повадке, знакомой и родной.
Тогда Анисья кивнула в ответ и скинула веревочную петлю с калитки. Чтобы впустить на двор… и в свою жизнь.
А Родион поклонился ей в пояс:
– Здравствуй, сестрица. Вот и нашел я тебя.
В тот день они долго сидели за столом. Чай сменяли щи, самовар остывал и снова принимался тоненько петь, когда закипал. Родион говорил, перескакивая с одного на другое. Анисья же все больше кивала и не могла отвести от сводного брата глаза. Не им любовалась, а радовалась, что теперь она не одна.
Он вдруг оказался с первого мгновения родной душой. Будто у них одно сердце, одна душа на двоих.
С того дня Родион приезжал каждую неделю. И всегда с гостинцами. Заносил в избу мешки и корзины: муку, крупу, овощи, мед, ребятишкам всегда по прянику или калачу дарил. Даже как-то привез ситца отрез на детские рубахи, а Анисье с бабкой – по теплому платку.
Муж Анисьи Кондрат хоть и не рад был частому гостю, смотрел исподлобья. Да молчал… Ругаться и строжить не ему, сам ведь и принимал он помощь Родиона. Сам всегда затаскивал мешки в сени, сам садился за стол и ел чужой, а не заработанный своим трудом хлеб.
Хотя Анисья видела, как неловко ему и стыдно, что сам не может вот так сытно кормить семью.
Из воспоминаний Анисью вырвал стук подков. Она схватилась за ведра. Что же она сидит! А если это Родион? А она в старой юбке, растрепанная сидит на крыльце посреди грязного двора.
Разве так дорогого гостя встречают?!
В избе Кондрат сидел на лавке у окна и ковырял сбрую. Чинил медленно, без охоты, то и дело прикладываясь к жбану с пивом. Анисья, не глядя на мужа, прошла к печи. Тошно смотреть по сторонам, без Родиона изба будто просела, потолок стал ниже, стены теснее, все кажется темным, неуютным.
Кондрат ворчливо пробубнил, не поднимая головы:
– Братец твой мог бы и еще муки оставить. До Покрова не дотянем.
Анисья ничего не ответила, лишь жаром налились щеки. Ей было стыдно, ведь ни разу не остановила Родиона. Не сказала: «Не надо, не вози, мы сами справимся». Так же, как и Кондрат, принимала от него провизию, подарки. С благодарностью, стыдливо, но брала. Потому что знала: без Родиона жить они будут голодно.
А еще ей было стыдно, что с нетерпением она ждет появления брата. Ей нравилось, когда он приезжал. Не ради муки или гостинцев, нет!
Она ждала его появления, как солнечного света в ненастье. Потому что он смотрел на нее, и она была для него человеком. Не жена Кондрата, не баба при мужике, не бедняцкая лапотница.
«Звонкоголосая», «лебедушка», «Анисьюшка, душа моя» – так он ее называл.
Бабка Агафья следом за Кондратом зачастила:
– Когда теперь явится? Без Родионовых мешков голодом сидит. Ему подарки эти – баловство, а нам хоть поесть вдоволь. Ему пуд муки, как нам горстка, потому что жену ему просватали хорошую. Родионова-то женка не чета нашим бабам деревенским. Отец у ней купчик из Дубровки. Хоть мелкий, да цепкий, свечами торгует по всем деревням. И читать девку научил, и писать, бумаги за него строчит, отцу в торговле помогает.
Вдруг стукнула калитка, и Анисью позвал Филат-пономарь. Невысокий, сутулый, с вечно виноватым лицом, он каждую неделю брал молоко для церковных нужд, а детям носил яблоки из церковного сада. Хоть мелкие, кислые, зеленые даже в августе, но и то было лакомство.
Пономарь поклонился, как обычно принял кувшин и вдруг обронил:
– Спасибо, Анисья. А я до вас шел, так встретил женку брата твоего сводного у старостиного двора. С бумагой шла, ученая. Не сказывал тебе Родион, чего она к старосте ходила?
Анисья пожала плечами. Мало ли какие дела могут быть, когда отец свечами торгует.
А уже через час Анисья встречала сама незваную гостью. Жена Родиона Пелагея пришла к ней в избу без приглашения. И, кажется, без ведома мужа.
Она без стука сама скинула петлю с калитки и шагнула во двор, прошла к избе, прежде чем ее заметила Анисья. Хоть и не видела она Родионову жену никогда, но сразу поняла: это она. Невысокая, тонкая, в чистом, нарядном платке. Не с узелком в руках, как ходят простые бабы, а с добротной корзиной.
Пелагея вошла в избу, поздоровалась. Взгляд ее осторожно бегал от угла к углу, разглядывал полати, печь, образа в красном углу.
Глаза у нее были светлые, цепкие.
Взгляд тотчас же остановился на лавке за печью, где часто спал Родион, когда оставался. Мазнула глазами по вытертому полу, по старым скамейкам и заштопанной юбке хозяйки избы. Точно считала что-то, складывала в уме, прикидывала.
От Анисьи приняла она чаю, но даже не пригубила, лишь подержала кружку в ладонях. И наконец сказала, ради чего явилась в этот дом:
– Муж мой пропадает у тебя в доме каждую неделю. Дети его не видят, в торговле подмога нужна. А он только и думает, как бы сюда собраться, – взгляд у нее был строгий. – Ты, Анисья, старшая, разумная. Поговори с ним, у него свой дом есть. Верни его мне и детям.
Анисья кивнула:
– Поговорю с Родионом.
И гостья засобиралась прочь.
Хозяйка провожала ее, а у самой внутри все ходило ходуном. Казалось, что оборвалось внутри что-то и бьется теперь горячим, болезненным пульсом. Хотя головой понимала, не за спиной Пелагея о ней болтала, не отворачивалась, а по-человечески села напротив и попросила.
Только потом, вечером, вспоминая разговор и перебирая каждое слово, Анисья вдруг смутилась. Пелагея-то почти не говорила о муже, о Родионе. Все больше расспрашивала о другом, часто ли он приезжает, что привозит, надолго ли остается, где спит.
И еще.
– А соседи-то что говорят? – спросила она между прочим уже на пороге.
Смутилась Анисья, да и отмахнулась от этой мысли. Хотелось верить, что все обойдется. Одна женщина пришла к другой, и они поговорили. Что тут волноваться.
Вечером волнения добавил и Кондрат своими расспросами. Он вернулся поздно и с порога забубнил:
– Чего Родионова жена приезжала? Что хотела?
– А ты откуда прознал? – насторожилась Анисья, ведь муж сегодня весь день должен был быть на поденной у смолокуров.
Кондрат буркнул недовольно:
– Так вся деревня уже знает, бабы на языках длинных растащили. Так я и знал, не доведет до добра брат твой. Возил все добро, теперь вот платить за него заставят. А откуда у нас деньги? Все, что заработал, я за долги снес.
– В кабак, – скривилась Анисья, бросила недовольный взгляд на серое от усталости лицо мужа. – Повидаться приезжала. Про детей спрашивала.
Ложь вышла легко. Она сама удивилась, до чего просто оказалось.
А если бы ответила правду… «Просила вернуть мужа». То пришлось бы не ему, а себе признаваться, что Родион забросил свою семью ради нее. И все, что происходило между ней и Родионом, стало бы блудом, грехом, а не невидимой, душевной нитью.
***
Через несколько дней Кондрат явился хмельной поздно ночью, рухнул на лавку у стены. Дети давно спали на полатях, бабка тоже затихла за занавеской. Одна Анисья возилась еще с опарой, руки по локоть в муке, спина ноет после долгого дня.
Кондрат уставился на нее стеклянным, невидящим взглядом. И будто в пустоту сказал:
– Ты ни в чем не виновата. Пускай болтают, уж я-то знаю правду.
И уже через мгновение муж уронил голову на грудь и захрапел. Анисья так и замерла с руками в тесте. Слова мужа впечатались глубоко в ее память, будто узор на золотом каравае.
***
А уже через неделю грянула беда…
За ней прибежал посыльный мальчишка от старосты.
– Анисья, на сход зовут. К церкви! – выкрикнул запыхавшийся постреленок.
Кондрат побледнел и… отвернулся в угол.
– Не мое дело. Сама разбирайся.
И Анисье пришлось идти одной. Каждый шаг давался тяжело, будто к ногам привязали пудовые камни. Не знала, зачем позвали, но сердцем чуяла – добра не жди. Площадка перед церковью была полна народу. Бабы стояли кучками, мужики вразброс, засунув руки в рукава. Перед толпой возвышался староста, грузный, красный. Филат жался к ограде, уткнувшись взглядом в землю.
Стоило Анисье шагнуть на людный пятачок, как все разговоры стихли. На нее смотрели десятки глаз, и ни один человек не здоровался и не звал по имени.
Голос старосты взлетел над толпой в холодном воздухе:
– Люди говорят, что ты, Анисья, чужого мужа приветила. И не просто блудишь, а живешь в грехе со сводным братом. И люди требуют прекратить сей блуд.
Он взмахнул какой-то бумагой, зажатой в руке, и уставился на Анисью.
– Что скажешь?
Анисью будто прокололи копьями. Взгляды, направленные на ее сжавшуюся фигурку, были злобными, полными любопытства или презрения. Хотела она ответить, что это наговор. Даже воздух вошел в горло, вот только слова не вышли. Ноги стали чужими, приросли к мерзлой земле. Ни шевельнуться, ни сказать за себя слова.
А толпа вокруг становилась все плотнее, сжималась в кольцо. Вот-вот раздавит, растопчет ее за выдуманный грех. ПРОДОЛЖЕНИЕ В ПРЕМИУМ