— Витя, ну скажи ей. Ну ты же можешь объяснить, — Лена не просила, она тянула слова, как жвачку, растягивала их тонко-тонко, пока они не начинали рваться.
Виктор сидел напротив матери и смотрел в стол. На столе была клетчатая скатерть — та самая, которую Ольга Павловна стелила только по воскресеньям и по праздникам. Значит, ждала их. Готовилась. Даже пирог испекла — с яблоками, запах стоял по всей прихожей ещё с лестницы.
Я стояла чуть в стороне, у холодильника, и делала вид, что разглядываю магнитики. Ленин приезд был, мягко говоря, неожиданным для меня. Виктор позвонил за час: «Маш, мы заедем к маме. Лена хочет познакомиться нормально, по-семейному». Нормально. По-семейному.
Лена — его невеста. Точнее, его будущая жена, если всё пойдёт по плану, который она, судя по всему, давно составила и заламинировала.
Мы с Виктором не муж и жена. Мы — мать и сын. Я и есть та самая мать. Просто на всякий случай уточняю, потому что дальше будет важно, кто здесь кто.
Лене было двадцать девять. Маникюр — миндальные ногти, молочный цвет, без единой царапины. Волосы уложены так, что казалось, она только что вышла из салона, хотя они приехали к нам через весь город в час пик. Туфли — не каблук, нет, умная девочка, каблук в гости к будущей свекрови не надевают. Балетки. Но кожаные. С маленькой металлической пряжкой.
Я заметила эти балетки сразу. И подумала: она готовилась. Она думала, как произвести впечатление. Это не плохо, это даже правильно. Но что-то в этой тщательности меня насторожило, хотя я не могла тогда ещё сказать — что именно.
— Ольга Павловна, — начала она снова, когда стало понятно, что Виктор отвечать не собирается, — мы просто хотели поговорить. Как семья. Свадьба через восемь месяцев, и нужно понять, кто что берёт на себя.
Мама Виктора — это я. Ольга Павловна — это тоже я.
Я отошла от холодильника, села на своё место — во главе стола, там, где всегда, — и взяла кусок пирога. Не потому что хотела есть. Просто руки должны быть заняты, когда начинается такой разговор.
— Что значит «кто что берёт»? — спросила я. Спокойно. Без интонации.
Лена улыбнулась. У неё была хорошая улыбка — открытая, с ямочками. Я понимала, почему Витька потерял голову.
— Ну, мои родители готовы взять на себя платье, цветы и фотографа. Это уже оговорено. А со стороны жениха обычно — зал, банкет, кольца.
Обычно.
Я посмотрела на сына. Он всё так же смотрел в скатерть. В клеточку. Синюю с белым.
— Витя, — сказала я, — ты знал об этом разговоре?
Пауза была секунды три. Три секунды — это очень долго, когда ждёшь ответа.
— Ну... мы обсуждали.
— Обсуждали, — повторила я.
Лена сложила руки на столе. Пальцы переплетены, спина прямая. Она явно ожидала, что я спрошу про сумму. Что я скажу: «И сколько это стоит?» — и тогда она назовёт цифру, и мы начнём торговаться, и в итоге договоримся.
Но я не спросила про сумму.
— Лена, — сказала я, — а твои родители знают, что вы сюда приехали с этим разговором?
Что-то в её лице чуть дрогнуло. Самую малость.
— Конечно.
— И они согласны, что со стороны Вити — зал и банкет?
— Ну, это же традиционно...
— Традиционно, — снова повторила я. Я, кажется, начала раздражать её этими повторами. Хорошо. — Лена, традиционно — это когда у жениха есть состоятельные родители. У Вити есть мать, которая работает бухгалтером в управляющей компании и три года назад поменяла окна в квартире в рассрочку. Это тоже традиционно?
Виктор поднял голову. Первый раз за весь разговор.
— Мам.
— Что — мам?
— Ну не надо так.
— Как — так?
Он не ответил. Снова уставился в скатерть. Я вдруг поняла, что он не молчит от слабости. Он молчит, потому что надеется: они сами как-нибудь договорятся. Женщины. Договорятся, а ему не придётся выбирать. Это была не трусость — это была его стратегия выживания, выработанная ещё в детстве, когда мы с его отцом выясняли отношения, а он уходил в свою комнату и надевал наушники.
Я знала эту стратегию. Я сама её в нём воспитала, сама того не желая.
— Сколько стоит зал и банкет, который вы имеете в виду? — всё-таки спросила я.
Лена назвала сумму.
Я отложила вилку.
За окном кто-то хлопнул дверью машины. Пирог пах корицей. На холодильнике висел магнитик с Анапой — мы ездили туда с Витькой, когда ему было одиннадцать. Он тогда боялся медуз и каждый раз просил меня заходить в море первой.
— Лена, — сказала я, и голос у меня был совершенно ровный, — я не стану спонсировать свадьбу. У тебя есть родня — вот пусть они и думают, как разложить расходы. Это не моя история.
Тишина была такой, что стало слышно, как тикают часы в коридоре. Я не знала, что они так громко тикают.
Лена смотрела на меня. В её взгляде не было злости — пока. Было что-то другое, что я не сразу смогла назвать. Потом поняла: она не ожидала, что я скажу «нет» так просто. Без объяснений, без торга, без «давайте найдём компромисс». Просто — нет.
А Виктор снова смотрел в скатерть.
И вот тут я почувствовала что-то нехорошее. Не злость. Не обиду. Что-то тихое и холодное, как когда понимаешь, что забыла выключить утюг, но уже далеко от дома.
Потому что Лена не встала. Не обиделась демонстративно. Не потянула Витю за рукав. Она взяла чашку с чаем, отпила, поставила обратно. И улыбнулась — снова с ямочками.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда поговорим о другом.
— Тогда поговорим о другом.
Я не люблю, когда люди так говорят. «Поговорим о другом» — это всегда не про другое. Это разбег перед следующим прыжком.
Лена поставила чашку. Пальцы у неё были аккуратные, с коротким французским маникюром. Я машинально посмотрела на свои — заусенец на большом, облупившийся лак на безымянном. Позавчера хотела переделать, но не успела.
— Вы же понимаете, — начала она, — что мы с Витей хотим жить отдельно.
Витя при слове «отдельно» что-то неуловимо изменился. Не то чтобы он выпрямился — скорее, перестал сутулиться. Маленькая разница. Но я её заметила.
— Разумеется, — сказала я.
— У Вити зарплата... — она сделала паузу, аккуратную, как всё в ней, — ну, вы знаете.
Я знала. Тридцать восемь тысяч в месяц, инженер-технолог на заводе, который производит что-то связанное с упаковкой. Витя говорил, что перспективы есть, просто нужно время. Я не спорила. Мне казалось, он сам в это верит — а это уже что-то.
— Моя мама предлагает нам первое время пожить у неё, — продолжала Лена. — Пока не накопим на своё.
— Это щедро с её стороны.
— Но Витя говорит, что не хочет.
Я посмотрела на сына. Он взял со стола ложку и стал её вертеть. Ложка была серебристая, советская ещё — я получила её от своей матери вместе с сервизом, который никогда не доставала из серванта. Эту ложку Витька таскал с детства — она была «счастливая», он ел ею манную кашу и клялся, что только с ней не противно.
— Витя, — сказала я, — это правда?
— Ну, у неё однушка, — пробормотал он. — Мы втроём там не поместимся.
— Мама переехала бы к тёте Вале, — быстро вставила Лена. — Временно. Это обсуждалось.
Значит, обсуждалось. Значит, у них там уже целая схема, с передвижными частями и запасными вариантами. А я сижу здесь с остывающим чаем и узнаю про всё это в режиме презентации.
— И к чему вы ведёте? — спросила я. Не грубо. Просто устала ходить вокруг.
Лена снова сложила руки. Этот жест у неё был как кнопка «сосредоточиться».
— Ольга Николаевна, — она впервые назвала меня по имени-отчеству за весь вечер, — у вас есть дача.
Пирог на плите успел остыть. Я это почувствовала — запах корицы стал тише, как будто комната немного сдулась.
— Есть, — сказала я.
— Шесть соток, домик. Витя говорил, что вы туда почти не ездите.
— Витя много чего рассказывал.
Витя с ложкой наконец поднял глаза. В них было что-то, что я не сразу расшифровала. Не вина. Не просьба. Что-то вроде усталости — как будто он давно уже всё это обдумал, взвесил, и теперь просто ждёт, пока я догоню.
— Мам, мы не просим тебя её отдать, — сказал он. — Мы просто... Там же можно сделать нормальное жильё. Если вложиться. Провести газ, утеплить.
— Провести газ, утеплить, — повторила я.
— Ну да.
— И жить там круглый год.
— Это же выход, — он наконец заговорил, и в голосе появилось что-то живое, убедительное. — Мы не просим квартиру. Дача — это же не то же самое. Ты могла бы приезжать, летом там вместе...
— Витя.
— Что?
— Ты слышишь себя?
Он замолчал. Лена смотрела в стол. Первый раз за вечер она смотрела в стол — а не на меня и не поверх меня куда-то в сторону выгодного будущего.
Я встала. Прошла к окну. За стеклом было уже темно, только фонарь во дворе качался — видимо, ветер поднялся, пока мы тут сидели. Я не слышала.
Дача досталась мне от родителей. Не как имущество — как история. Отец строил этот домик три лета подряд, привозил доски на крыше «Жигулей», обжигал себе руки на рубероиде. Мама сажала там флоксы, которые до сих пор почему-то растут — сами, без всякого ухода, каждый август. Я и правда езжу туда редко. Может, раз в год, в сентябре, когда уже тихо и яблоки лежат в траве и никуда не надо торопиться. Я сижу там на крыльце и пью чай из термоса и ни о чём не думаю. Это единственное место, где я умею ни о чём не думать.
— Ольга Николаевна, — тихо сказала Лена за моей спиной, — мы понимаем, что это важно для вас. Мы не хотим...
— Лена, — перебила я, не оборачиваясь, — сколько вам лет?
Пауза.
— Двадцать шесть.
— В двадцать шесть лет я снимала комнату в Люберцах с соседкой, которая по ночам смотрела сериалы без наушников. Я ездила на работу полтора часа в одну сторону. Я откладывала деньги в конверт и прятала конверт под матрас, потому что боялась, что потрачу. Никто не предлагал мне провести газ.
Я обернулась. Лена смотрела на меня — и теперь в её взгляде была злость. Наконец. Это было честнее, чем ямочки.
— Другие времена, — сказала она.
— Другие, — согласилась я. — Но вопрос не в этом.
— А в чём?
Я помолчала. За окном фонарь качался.
— Витя, — сказала я, — ты сам этого хочешь? Не как план, не как схема. Ты сам — хочешь жить на даче деда?
Он долго молчал. Ложку он уже положил. Руки лежали на столе — большие, как у отца, хотя сам Витька на отца не похож почти ничем.
— Я хочу жить с Леной, — сказал он наконец. — А где — я готов обсуждать.
Это был честный ответ. Я не могла на него злиться.
Лена встала, начала собирать тарелки — аккуратно, стопочкой, как будто это само собой разумелось. Я смотрела, как она несёт их к раковине, и думала о том, что она не плохой человек. Она человек, который очень хорошо знает, чего хочет, и не видит причин этого стесняться. Это качество, в сущности. Просто направленное не туда.
— Оставь, — сказала я. — Я сама потом.
Она поставила тарелки на край раковины и обернулась.
— Ольга Николаевна, — голос стал другим, тише, — я понимаю, что мы, наверное, не так начали. Может, нам стоит встретиться ещё раз? Без спешки. Я хотела бы, чтобы мы... ну, нормально.
«Нормально» — слово, которое может означать что угодно.
Я посмотрела на неё. На Витю. Витя смотрел на меня с чем-то похожим на надежду — той самой детской надеждой, с которой он когда-то просил меня заходить в море первой, потому что там медузы.
— Хорошо, — сказала я. — Встретимся.
Они ушли в половине десятого. Я закрыла дверь, постояла в коридоре, потом прошла на кухню. Скатерть осталась на столе — синяя в белую клетку. Я её сложила, убрала в ящик. Поставила чайник.
Телефон лежал на подоконнике. На экране — непрочитанное сообщение от Тани, подруги. «Ну как прошло?» — написала она час назад.
Я набрала: «Расскажу. Это не конец».
Отправила. Поставила телефон обратно.
Чайник закипал, и я смотрела на него, и думала о том, что Лена сказала «встретиться ещё раз» — а не «поговорим с моими родителями». Она сказала «я хотела бы» — а не «мы хотели бы».
И вот это меня беспокоило больше всего остального.
Они позвонили через две недели.
Не Витя — Лена. Витин телефон, но голос её.
— Ольга Николаевна, мы хотели бы встретиться. Мама сможет приехать в субботу.
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе старик выгуливает таксу. Такса шла важно, переваливаясь, как будто ей было куда торопиться и она специально не торопилась.
— Мама — это ваша мама?
— Да. Мы думаем, что лучше всем познакомиться.
Я подумала о слове «всем». Всем — это мне и Лениной маме. Витя в это «всем», по всей видимости, не входил как самостоятельная единица.
— Хорошо, — сказала я. — Приезжайте.
Субботу я провела в странном состоянии — не тревоги, нет, скорее той особой собранности, с которой когда-то шла на переговоры с поставщиками, которые заведомо собирались тебя объехать. Я сварила суп. Купила хороший чай — не пакетики, а листовой, в жестяной банке. Достала чашки, которые обычно не достаю.
Потом убрала чашки обратно. Поставила обычные.
Лена приехала с мамой ровно в два. Маму звали Светлана Борисовна. Она была невысокая, плотная, в бежевом пальто с большими пуговицами — пальто хорошее, сразу видно. Стрижка короткая, седая, аккуратная. Она протянула мне руку первой — крепко, по-деловому.
— Слышала о вас, — сказала она.
— И я о вас, — ответила я, хотя это была неправда. Витя почти ничего не рассказывал о Лениной семье. Это само по себе было информацией.
Витя пришёл позже на двадцать минут — опоздал, объяснил что-то про пробки, но по лицу было видно, что он просто тянул. Я налила всем чай. Светлана Борисовна оглядела кухню — не оценивающе, нет, скорее профессионально, как человек, который привык составлять мнение быстро.
— Уютно, — сказала она.
— Спасибо.
Лена молчала. Это было неожиданно — на прошлой встрече она говорила много и легко, а сейчас сидела и держала чашку двумя руками, и я вдруг увидела, что она нервничает. Не разыгрывает, не демонстрирует — по-настоящему нервничает. Руки чуть напряжены. Взгляд уходит в стол.
Мать, значит, её тоже не спрашивала.
— Ольга Николаевна, — начала Светлана Борисовна, — я понимаю, что предыдущий разговор получился... не очень.
— Получился честным, — сказала я.
Она посмотрела на меня — без обиды, с интересом.
— Да. Пожалуй. — Она поставила чашку. — Я хочу сказать вам прямо. Мы с мужем готовы взять на себя часть расходов на свадьбу. Половину. Другую половину — вопрос открытый.
— Это не мой вопрос, — сказала я.
— Почему?
Я посмотрела на Витю. Он смотрел в чашку.
— Потому что свадьба — это не мой проект. Я не отказываюсь помочь сыну. Я отказываюсь финансировать мероприятие, в планировании которого меня не спрашивали ни о чём, кроме суммы.
Светлана Борисовна помолчала. Потом — неожиданно — чуть усмехнулась.
— Понятно.
— Что вам понятно?
— Что вы обиделись не на деньги.
Я не ответила. Она была права, и мы обе это знали, и незачем было это проговаривать вслух.
Лена подняла голову.
— Ольга Николаевна, — сказала она тихо, — мы, наверное, действительно всё сделали не так. Я привыкла... — она остановилась. — У нас в семье принято решать быстро. Мама решает — и всё. Я не подумала, что у вас может быть иначе.
Это была другая Лена. Без ямочек, без лёгкости. Просто девушка двадцати шести лет, которая сидит на чужой кухне и говорит что-то, что ей нелегко говорить.
Я посмотрела на Светлану Борисовну. Та смотрела на дочь — и в этом взгляде было что-то, что я узнала. Та самая смесь гордости и беспокойства, которую не научишься скрывать, сколько ни старайся. Она любила эту девочку. Она просто любила её так, как умела — быстро, решительно, расчищая дорогу.
Я тоже умею любить так. Это не всегда хорошо заканчивается.
— Витя, — сказала я.
Он поднял голову.
— Ты хочешь эту свадьбу?
— Мам...
— Не «мам». Ты хочешь — вот это, с залом, с банкетом, со всем?
Он помолчал достаточно долго, чтобы ответ стал понятен раньше слов.
— Я хочу, чтобы Лена была довольна.
Лена посмотрела на него — быстро, и что-то в её лице дрогнуло. Не радость. Что-то более сложное.
— Витя, — сказала она, — я не просила тебя, чтобы ты...
— Я знаю, что не просила.
Они смотрели друг на друга, и я вдруг почувствовала себя лишней. Светлана Борисовна, судя по тому, как она стала изучать рисунок на чашке, почувствовала то же самое.
— Мы можем сделать скромнее, — сказала Лена наконец. Не мне. Ему. — Я не... мне не нужен зал на сто человек. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Это правда.
Витя взял её руку — просто накрыл ладонью, без слов.
Я встала, подошла к окну. Двор внизу был пустой, только голуби ходили по асфальту и клевали что-то невидимое.
— Ольга Николаевна, — Светлана Борисовна подошла и встала рядом, тоже смотря во двор, — вы правы, что мы начали не с того конца. Давайте начнём сначала. Без смет.
Я подумала о маминых флоксах, которые растут сами. О конверте под матрасом. О том, что Витька когда-то просил заходить в море первой.
— Давайте, — сказала я.
Мы не обнимались. Не плакали. Просто стояли у окна, две немолодые женщины, у каждой из которых был свой способ любить своего ребёнка — и оба способа оказались немного неудобны для окружающих.
Они уехали в пятом часу. Витя задержался, помог убрать со стола — молча, привычно, как в детстве.
— Мам, — сказал он у двери, — спасибо.
— За что?
Он пожал плечами. Не нашёл слов — или нашёл, но не стал говорить. Обнял меня — крепко, на секунду — и ушёл.
Я закрыла дверь.
На столе осталась жестяная банка из-под чая. Я убрала её в шкаф — к тем чашкам, которые достаю не каждый день.
Таня написала вечером: «Ну что, помирились?»
Я смотрела на экран и думала, как ответить.
«Не знаю», — написала я наконец. — «Но, кажется, познакомились».
Это было точнее.
Свадьба у них будет в июне. Небольшая. Светлана Борисовна берёт на себя кейтеринг. Я купила Лене серьги — не спрашивала, понравятся ли. Просто купила такие, которые, по-моему, ей подойдут.
Может, ошиблась. Посмотрим.