— Андрюшенька, родной, как же мы рады, что ты дома!
Зоя стиснула племянника в объятиях прямо у вешалки, не дав ему снять куртку, и тут же, не разжимая рук, добавила сладким полушёпотом, который слышала вся прихожая:
— Ну ничего, что за границей не вышло. Не всем дано. Зато при маме теперь, под крылышком.
Татьяна стояла с половником в руке.
Она вышла встречать сестру из кухни, где доходил в духовке гусь, и услышала это «не всем дано» раньше, чем успела поздороваться. Андрей высвободился из тёткиных рук, буркнул что-то вежливое и ушёл вешать куртку. Спину держал ровно. Но Татьяна знала эту спину уже три месяца — с того февральского вечера, когда сын стоял на пороге с одним чемоданом и лицом человека, которого выключили.
— Зой, проходи, — сказала Татьяна ровно. — Раздевайся.
Собирались по-семейному. Обмыть возвращение — так это назвала сама Татьяна, когда обзванивала родню, и сама же поморщилась от слова. Обмывать было особо нечего. Сын вернулся из трёх лет чужой страны без работы, без женщины, с которой уезжал, и без той лёгкости в голосе, что была у него раньше. Первые недели он почти не выходил из комнаты. Сейчас стало полегче — устроился на полставки, начал бриться по утрам. Но праздновать тут было нечего, кроме одного: он живой и он дома.
Стол накрыли в большой комнате. Холодец, который Татьяна варила со вчера, селёдка под шубой в стеклянном лотке, гусь, бутылка наливки от соседки. Расселись. Зоя — по правую руку, как старшая из гостей, хотя младше Татьяны на четыре года. Рядом её муж Лёня, тихий, с вечно виноватым лицом. Их сын, племянник Татьяны, парень лет тридцати, сел и сразу уткнулся в телефон. На углу, у самой стены, — мать сестёр, баба Шура, восемьдесят шесть лет, маленькая, в шерстяной кофте, молчит и смотрит. Двоюродная сестра Лена с мужем — напротив.
Первые полчаса шло как у всех. Наливали, чокались, хвалили холодец.
А потом Зоя взялась за дело.
— Тань, я ведь чего думаю, — начала она, отставив рюмку и обведя стол хозяйским взглядом. — Тебе по-умному надо с квартирой-то решить. Возраст уже. Не молодеешь.
— С какой квартирой, Зой?
— Да с этой, с твоей. — Зоя похлопала ладонью по столу, будто стол и был квартирой. — Хорошая двушка, в центре почти. Жалко, если пропадёт.
— Куда она пропадёт. Я в ней живу.
— Ну я ж про потом. — Зоя понизила голос до доверительного. — Вот смотри. Андрюша у тебя… он же непутёвый, ты не обижайся, я любя. Ни кола ни двора. То уехал, то приехал. Ему много-то и не надо, он привычный налегке. А мои-то твёрдо стоят. И Витя, и Алёшка. Семьи, дети. Может, на них и отписать, по-умному? Они сберегут. А Андрюша — он же раздаст или прогуляет.
За столом стало тихо. Племянник на секунду поднял глаза от телефона и снова опустил.
Татьяна положила вилку.
— Зой. Ты сейчас при сыне моём делишь моё жильё между своими детьми.
— Да я ж по-родственному! — всплеснула руками Зоя. — Чего ты сразу в штыки. Я ж о тебе забочусь. Мы семья. Родная кровь — это святое.
Андрей сидел и смотрел в тарелку. Желваки ходили.
Татьяна знала эту арифметику. Зоя считала чужое всю жизнь — с тех самых пор, как им с сестрой досталась после родителей одна квартира на двоих, и Зоя тогда выторговала себе большую долю слезами и криком, что у неё дети, а у Татьяны «всего один». Тот один сейчас сидел напротив и разглядывал холодец, лишь бы не поднимать лица.
— Зоя, постыдилась бы, — вдруг тихо сказала баба Шура из своего угла. — Мальчик только вернулся.
— Мам, не лезь, — отмахнулась Зоя. — Я дело говорю.
Лёня заёрзал.
— Зой, ну хватит, ну чего ты, — забормотал он. — Праздник же. Давайте за Андрея лучше.
— Сейчас выпьем. — Зоя налила себе наливки и развернулась к Татьяне всем корпусом. Голос её сделался скорбным, мягким, как вата. — Вот ты обижаешься, а я тебе по-сестрински скажу. Мои-то семьями обзавелись. Внуков мне нарожали. Витя дом строит. А твой? Ни жены, ни кола. Тридцать четыре года мужику. Для того ты его растила, Таня? Для того одна тянула?
Вот тут она ударила.
Татьяна держала половник — собиралась подложить сыну холодца. Рука с половником остановилась над тарелкой. Секунду — может, две — Татьяна сидела не двигаясь, глядя в одну точку поверх блюда. Потом тихо положила половник на подставку. Подровняла его, чтобы лежал ровно.
— Холодца возьми ещё, — сказала она Андрею ровным голосом. — Стынет.
Андрей мотнул головой. Глаз не поднял.
Удар дошёл. Но за столом сидела родня, и сын сидел, и Татьяна знала: стоит ей сорваться, заплакать, закричать — и весь вечер развалится на куски, а Зоя ещё и виноватой её выставит, истеричкой. Поэтому Татьяна налила себе чаю. Руки слушались. Почти.
— Я его, Зоя, для него растила, — сказала она. — Не для жены и не для кола.
— Ой, ну ты у нас философ, — фыркнула Зоя.
И в этот момент на клеёнке рядом с её тарелкой задрожал, загудел телефон.
Зоя глянула на экран, прищурилась — очки она сняла ещё за супом, говорила, что в них голова кружится. Экран расплывался. Она ткнула пальцем, не разбирая куда, и поднесла трубку к уху не той стороной. Звук вырвался на всю комнату.
— Зой, ты где? — заголосила трубка голосом приятельницы. — Я тебе три раза звоню!
— Да у Тани сижу, у сестры, — громко, как глухие говорят, ответила Зоя, не сообразив, что телефон орёт на всю комнату. — У неё сынок-то приполз обратно из-за бугра. Неудачник, я ж тебе рассказывала. Теперь вот думаю, как бы квартиру на наших отписать, пока Танька старая да живая, а то ж пропа…
Она осеклась.
До неё дошло — по лицам. Зоя медленно опустила телефон. На экране ещё бежали секунды разговора.
В комнате не было слышно ничего. Гусь остывал. Племянник застыл с телефоном в руках, и видно было, что он перестал листать. Лена напротив приоткрыла рот. Лёня уставился в скатерть так, будто хотел в ней утонуть.
Татьяна поставила чашку на блюдце.
— Приполз обратно? — повторила она спокойно, глядя сестре в лицо. — Квартиру на ваших?
Маска не успела вернуться. Зоя открыла рот, закрыла. Сладость, с которой она обнимала Андрея в прихожей, не натягивалась обратно — слишком быстро всё случилось.
— Тань, это… это Верка не так поняла, — выдавила она. — Я ж не в том смысле.
— В каком же ты смысле, Зоя.
Андрей наконец поднял голову. Посмотрел на тётку — долго, без злости, просто посмотрел. И снова опустил глаза в тарелку. Но плечи у него как-то осели, отпустило.
Баба Шура в своём углу, ни слова не говоря, протянула сухонькую руку и отодвинула от Зои тарелку с холодцом. Просто отодвинула на середину стола, подальше. Мелкое движение, а все его увидели.
И тут Зою понесло в другую сторону. Припёртая, она вскинулась, и вместо того чтобы замолчать, пошла в наступление — потому что отступать она не умела никогда.
— А что я такого сказала! — Голос её зазвенел. — Правду! Сидит на твоей шее, тридцать четыре года балбесу! А вы все святые тут? Раз уж разговор зашёл — Таня, ты тогда хоть моим-то помоги по-родственному, Вите на дом не хватает, восемьсот тысяч всего. Мы ж семья! Ты вон одна в двух комнатах, а у людей дети малые!
— Зоя. — Лёня впервые поднял голос, и то еле. — Зой, помолчи.
— Сам молчи!
Татьяна смотрела на сестру и понимала, что та так ничего и не поняла. Минуту назад выдала себя с потрохами на всю комнату — и тут же, не переводя дыхания, требует восемьсот тысяч. Будто и не было ничего.
— Помочь Вите, — медленно проговорила Татьяна. — На дом. По-родственному.
— Ну а что! Мы родная кровь!
— Нет, Зоя. — Татьяна не повысила голоса ни на ноту. — Не дам. И квартиру никто никому не отпишет. Она моя, и моей останется. А когда меня не станет — отойдёт сыну. Андрею. Это я тебе сейчас при всех говорю, чтобы ты потом ничего не «понимала не так».
— Да подавитесь вы своей квартирой! — Зоя вскочила, и наливка в её рюмке плеснула на скатерть тёмным пятном. — Голодранцы! Я к ним с душой!
— С громкой связью ты к нам, Зоя, — сказала Татьяна.
Лёня тяжело поднялся, обошёл стол, молча взял со скатерти жёнин телефон и сунул его себе в карман. Будто убрал со стола нож.
— Поедем, Зой. Поздно уже, — пробормотал он, ни на кого не глядя.
Они собирались долго и неловко. Зоя гремела в прихожей вешалкой, искала свой шарф, бросала через плечо, что её тут оскорбили на ровном месте, что родня нынче пошла бессовестная, что она ещё всё всем припомнит. Лёня нёс её сумку и кивал. Племянник проскользнул к двери первым, так и не оторвавшись от телефона, буркнул «спасибо, теть Тань» и исчез на лестнице раньше родителей.
Дверь закрылась.
В комнате остались баба Шура, Лена с мужем, Татьяна и Андрей. Молчали. Потом баба Шура вздохнула и сказала в пространство:
— Всю жизнь такая. Ещё девчонкой чужой кусок считала.
Доедали уже без огонька. Гусь так толком и не пошёл.
Прошло три недели.
Лена — та самая двоюродная, что сидела за столом, — заехала к Татьяне в феврале, на чай, и рассказала, как оно теперь у родни. Зоя обзванивает всех по очереди. Жалуется, что Таня с сыном оказались обидчивые и злопамятные, что из-за ерунды раздули скандал, что её, сестру, выставили из-за стола чуть ли не взашей. Звонит долго, говорит много. А слушают её, по словам Лены, вполуха — кивают, поддакивают и кладут трубку при первой возможности. На годовщину к бабе Шуре в марте Зою позвали, но как-то так вышло, что сообщили в последний момент, и она не приехала. На следующий сбор, говорят, могут и вовсе забыть позвонить.
Квартиру у Татьяны никто не отнимал. Никто и не собирался — Зоя всего лишь считала вслух чужое, как считала всю жизнь, и в этот раз досчиталась до пустого стула рядом с собой. Витя дом достроил без восьмисот тысяч, взял потребительский. Лёня, говорят, после того обеда дома помалкивает ещё больше прежнего. Племянник Татьяне с тех пор не звонил — да он и до этого помнил о тётке раз в году.
Андрей к весне ожил. Перешёл на полную ставку, перестал сидеть по вечерам в темноте, начал встречаться с какой-то девушкой из своего отдела — Татьяна её ещё не видела, но сын стал задерживаться и приходить с лицом живого человека. О тётке в доме не говорили. Не из обиды — просто незачем.
В тот вечер, когда все разъехались, Андрей встал из-за стола, прошёл на кухню, налил матери свежего чаю в её любимую чашку с отколотым краем и поставил перед ней. Ничего не сказал. Подвинул ей стул поближе к столу и сел рядом.
А документы на квартиру Татьяна на другой день достала из ящика комода, переложила в жестяную шкатулку из-под чая, где лежали материны кольца и Андрюшкина метрика, и щёлкнула замочком.
