Он позвонил маме прямо при мне. Сидел за кухонным столом, помешивал чай, который давно остыл, и говорил в трубку таким голосом, каким обычно сообщают хорошие новости.
— Мам, конечно, приезжайте. Места хватит. Это же наш дом.
Я стояла у плиты и держала в руках половник. Не потому что собиралась что-то помешать — просто держала. Как якорь.
«Наш дом» — это была двухкомнатная квартира в новостройке на Парковой, которую мы с Димой купили три года назад. Вернее, купила я — на деньги, которые мне оставила бабушка, плюс то, что я откладывала пять лет, работая на двух работах. Дима тогда «временно» не работал, искал себя. Он нашёл себя в должности менеджера по продажам через восемь месяцев, и мы оба сделали вид, что забыли, как именно появилась эта квартира.
Он положил телефон на стол.
— Мама с тётей Галей приедут в пятницу. На месяц, может, чуть больше. У них там ремонт.
— Какой ремонт? — я поставила половник на подставку аккуратно, без звука.
— Ну, трубы меняют в подъезде, воды не будет, неудобно же. Им тяжело.
Тёте Гале было шестьдесят два года, и она была абсолютно здорова. Я знала это точно, потому что полгода назад она сама рассказывала мне за праздничным столом, как ходит на скандинавскую ходьбу каждое утро и пьёт какой-то особенный кефир. Свекровь была чуть старше и чуть тяжелее на подъём, но тоже вполне себе бодрая женщина, способная прожить без горячей воды ровно столько, сколько это занимает у всех остальных людей на планете.
— Дима, — сказала я. — Ты спросил меня?
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением. Именно с лёгким — не с настоящим, а с тем, которое достают, когда хотят показать, что вопрос неожиданный.
— Ты же знаешь, это моя семья.
— Я знаю. И я спросила: ты спросил меня?
Он встал, отнёс кружку в раковину. Это был его способ закончить разговор — физически покинуть его пространство, оставаясь при этом в той же комнате.
— Ань, ну что тут спрашивать. Они же не чужие люди.
Я смотрела на его спину. На синюю футболку с маленькой дырочкой у левого плеча — я уже три раза говорила, что зашью, и три раза забывала. Подумала, что теперь точно не зашью. Не знаю почему именно тогда подумала об этом.
Пятница наступила быстро — как всегда наступает то, чего не ждёшь с радостью.
Они приехали в половине двенадцатого, хотя договаривались на вечер. Я была дома одна — Дима уехал их встречать на вокзал. Я как раз домыла пол в коридоре, и он был ещё влажным, когда в замке повернулся ключ.
Свекровь Нина Павловна вошла первой. За ней — тётя Галя с большой клетчатой сумкой, из которой торчал свёрток в газете. Пахло чесноком и чем-то жареным — они привезли еду. Это было бы мило, если бы Нина Павловна не посмотрела на мокрый пол и не произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Надо же, успела.
Дима занёс чемоданы. Большой и средний. Для месяца — многовато.
— Мы вам в большой комнате постелим, — сказал он. — Там удобнее.
Большая комната была нашей спальней.
Я не сказала ничего. Я просто пошла на кухню, включила чайник и стала смотреть, как он начинает гудеть. Потому что если бы я открыла рот в ту секунду, я бы сказала что-то, после чего разговор стал бы уже другим. А я ещё не была готова к другому разговору. Я ещё думала, что, может быть, я преувеличиваю. Что, может быть, это просто месяц. Что люди переживают и не такое.
Тётя Галя зашла на кухню, поставила на стол свёрток.
— Холодец привезли. Домашний. Дима любит.
— Спасибо, — сказала я.
— Ты похудела. — Она смотрела на меня с тем особым выражением, которое означает не сочувствие, а инвентаризацию. — Не кормишь его, что ли?
Я улыбнулась. Той улыбкой, которой улыбаешься, когда знаешь, что любой другой ответ будет потом пересказан с добавками.
Ночью мы лежали на раскладном диване в маленькой комнате — там, где раньше был мой рабочий угол с компьютером и полками. Дима заснул быстро. Я лежала и слушала, как за стеной скрипит наша кровать — большая, хорошая кровать, которую мы выбирали вместе два года назад, объехав пять магазинов.
Утром я встала в шесть, раньше всех. Сварила кофе, села у окна. На подоконнике стоял маленький кактус в оранжевом горшке — я купила его в первый месяц после переезда, просто так, потому что понравился. Он так и не зацвёл ни разу.
Я смотрела на него и думала: квартира записана на меня. Это я почему-то вспомнила именно сейчас — спокойно, без злости, как факт. Просто факт, который лежал где-то в ящике и о котором давно никто не говорил.
Из коридора донёсся голос Нины Павловны — она уже проснулась и что-то говорила Диме вполголоса. Я не прислушивалась. Но одно слово всё равно долетело.
«Потерпи».
«Потерпи» — это слово я прокручивала весь день. Не потому что оно обидело. А потому что не понимала, к кому оно было обращено.
К Диме — в смысле, потерпи жену? Или к ней самой — потерпи, пока устроимся?
Я не спросила. Просто сварила ещё кофе и пошла в душ — последний, видимо, спокойный за долгое время.
К обеду Нина Павловна освоилась так, будто жила здесь всегда. Она переставила сахарницу на другую полку — «так удобнее» — и повесила на крючок у двери свой халат. Розовый, махровый, с оторванной пуговицей на кармане. Он занял место моей сумки, которую я просто нашла потом на полу.
Я подняла сумку. Повесила обратно. Халат лёг рядом.
Я больше ничего не сказала.
Тётя Галя к тому времени уже перебрала мою кладовку — «помочь найти место для наших вещей» — и сообщила, что я «странно храню крупы». В отдельных пакетах. Не в банках. Это, по её мнению, было почти диагнозом.
— В банках — оно и видно, и не рассыплется, — объяснила она мне, как объясняют ребёнку таблицу умножения.
— Угу, — сказала я.
Дима в это время чинил им розетку в большой комнате. Нашей бывшей спальне. Он был оживлён — я давно не видела его таким. Что-то рассказывал, смеялся. Голос доносился через стену — тёплый, расслабленный. Такой, каким он бывает, когда ему хорошо.
Я стояла на кухне и резала лук. Просто так. Без рецепта, просто чтобы делать что-то руками.
Глаза щипало. Очень удобно.
Вечером, когда они уже смотрели телевизор в зале — наш телевизор, на нашем диване, под нашим пледом — Дима зашёл на кухню.
— Ань, ты чего такая?
— Какая?
Он помолчал. Взял с тарелки кусок хлеба.
— Ну... тихая.
— Я всегда тихая.
— Не всегда.
Я вытерла руки о полотенце. Посмотрела на него. Он жевал хлеб и смотрел в сторону — не на меня, а куда-то между мной и окном. Это его место — между.
— Дима. Где мои вещи с рабочего стола?
Пауза.
— Я убрал. Временно. Чтобы тёте Гале было где поставить сумки.
— Куда убрал?
— В пакет. Он в шкафу.
Я кивнула. Не потому что согласилась. А потому что мне нужна была секунда — собрать что-то внутри, что начало рассыпаться.
— Ты убрал мои рабочие документы в пакет.
— Ань, ну это же временно.
— Ты уже третий раз говоришь «временно». Месяц — это временно?
Он наконец посмотрел на меня. В его взгляде было то, что я хорошо знала и никогда не умела назвать точно — не злость, не вина, а что-то усталое и заранее защищающееся. Как будто он уже знал, что проигрывает, и злился на меня за это.
— Они мои родители, — произнёс он. — Ну что я должен был сделать?
— Спросить меня.
— Ты бы не разрешила.
Вот оно.
Я думала, что когда он это скажет — а я знала, что он это скажет, рано или поздно — мне станет больно. Но стало не больно. Стало очень тихо. Как будто внутри выключили какой-то фоновый шум, который я настолько привыкла не замечать, что забыла, что он есть.
— Правильно, — сказала я. — Не разрешила бы.
— Вот видишь.
— Нет, Дим. Не вижу.
Он снова взял хлеб. Нервная привычка — есть, когда не знаешь, что делать руками.
— Квартира записана на меня, — сказала я. Ровно. Без интонации. Просто напомнила факт, который мы оба знали. — Я не говорю это как угрозу. Я говорю это потому, что ты, кажется, забыл.
Он замер.
За стеной засмеялась тётя Галя — там что-то смешное показывали по телевизору.
— Ань...
— Иди к ним, — сказала я. — У вас там кино.
Я повернулась к плите. Услышала, как он постоял ещё секунды три. Потом ушёл.
Кактус на подоконнике стоял в своём оранжевом горшке — кривой, упрямый, так ни разу и не зацветший. Я вдруг подумала, что, может быть, ему просто не хватало места. Что его давно нужно было пересадить в горшок побольше, а я всё откладывала.
Я вымыла за собой чашку. Вытерла стол. Взяла телефон и написала сестре — коротко, без объяснений: «Ты завтра дома?»
Она ответила через минуту. «Да. Что-то случилось?»
Я смотрела на экран. Думала, что ответить. Потом написала: «Пока нет. Но, кажется, скоро».
Утром тётя Галя нашла меня в ванной в пять сорок. Я чистила зубы. Она стояла в дверях в байковом халате и смотрела на меня с таким выражением, будто я занималась чем-то предосудительным.
— Ты так рано всегда?
— Да, — сказала я в зеркало.
— Надо же. Мы с Колей привыкли до девяти.
Я прополоскала рот. Повесила полотенце ровно, как всегда. Вышла.
Дима спал на диване в гостиной — он сам туда перебрался три дня назад, молча, без объяснений. Просто взял подушку и ушёл. Я не останавливала.
У сестры мы сидели два часа. Она налила чай, поставила печенье, которое я не ела, и слушала. По-настоящему слушала — не перебивала, не предлагала решений раньше времени. Когда я закончила, она помолчала, потом сказала:
— Ты уже всё решила. Ты просто хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что ты не сумасшедшая.
Я посмотрела на неё.
— Ты не сумасшедшая, — сказала она.
Дома я нашла Диму на кухне. Он пил кофе и смотрел в телефон. Я закрыла дверь — плотно, чтобы через стену не было слышно — и сказала:
— Нам нужно поговорить.
— Ань, давай не сейчас...
— Сейчас.
Он поднял взгляд. Увидел что-то в моём лице — не злость, нет. Что-то другое. Он поставил кружку.
Я говорила спокойно. Объясняла то, что он и сам знал, но от чего прятался за словом «временно». Что квартира моя. Что я не подписывалась на это. Что я спрашивала его три раза, и три раза он делал вид, что не слышит. Что молчание — это тоже ответ, просто не тот, который он хотел получить.
Он сидел и слушал. Не перебивал. Потом произнёс — тихо, почти себе:
— Я не мог им отказать. Они мои родители.
— Я знаю.
— Они старые. Им тяжело одним.
— Я знаю, Дим.
— Тогда почему...
— Потому что ты не спросил меня. Ни разу. Просто поставил перед фактом и ждал, что я приму. — Я помолчала. — Это не про твоих родителей. Это про нас.
Он долго смотрел на стол. Кактус на подоконнике стоял между нами — кривой, в своём оранжевом горшке. Я всё-таки пересадила его накануне. Земля вокруг была ещё тёмная от воды.
— Что ты хочешь? — спросил Дима.
— Я хочу, чтобы они нашли другое жильё. У них есть время — три недели. Я не выгоняю их на улицу. Но они уходят.
— А если я не соглашусь?
Это был честный вопрос. Я это оценила.
— Тогда ты уходишь вместе с ними, — сказала я. — Не потому что я злая. А потому что я не могу жить в доме, где меня не спрашивают.
Тишина была долгой. За стеной дядя Коля кашлял — гулко, привычно. Тётя Галя что-то ему говорила. Обычное утро чужих людей в моей квартире.
Дима встал. Взял кружку. Вылил кофе в раковину — он уже остыл. Постоял спиной ко мне, потом обернулся.
— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с ними.
Я не закричала от облегчения. Не бросилась обнимать его. Просто кивнула.
Разговор с родителями занял у него полтора часа. Я слышала голоса — сначала ровные, потом громче. Тётя Галя плакала. Дядя Коля молчал — это было слышно по паузам. Потом снова тихо.
Дима вышел с серым лицом. Сел напротив.
— Они обиделись.
— Я понимаю.
— Мама сказала, что ты её выгоняешь.
— Я знаю, что она так скажет.
Он потёр лицо ладонями. В этом жесте было что-то очень усталое — не сегодняшнее, а давнее. Я подумала, что он, наверное, всю жизнь вот так — между. Между мамой и мной, между тем, чего хотят другие, и тем, чего хочет сам. Это не оправдание. Но это объяснение.
— Они найдут квартиру, — сказал он наконец. — Я помогу им с деньгами.
— Хорошо.
— Это будет непросто. Мама долго не простит.
— Наверное.
Он посмотрел на меня — долго, как будто пытался что-то прочесть.
— Ты не скажешь, что всё будет хорошо?
— Не знаю, будет ли, — сказала я. — Но сейчас — правильно.
Они уехали через восемнадцать дней. Тётя Галя прошла мимо меня в коридоре, не посмотрев. Дядя Коля пожал мне руку — коротко, неловко — и сказал «ну, бывай». В этом было что-то почти человеческое.
Дима вернулся через два часа — помогал им разбирать вещи. Разулся у порога. Прошёл на кухню. Я варила суп.
— Устроились?
— Да. Небольшая, но нормальная.
Я помешала кастрюлю. Он сел за стол — на своё место, которое снова стало его местом.
— Ань.
— Да.
— Прости.
Я не ответила сразу. Смотрела на пар над кастрюлей. Потом сказала:
— Я слышу.
Это не было «прощаю». Это было честнее.
Кактус стоял в новом горшке — большом, тёмно-синем. Земля уже просохла. Он не зацвёл. Может, зацветёт. Может, нет. Некоторые вещи не торопятся.