Генерал Александр Гусев пришёл в «Альфу» в разгар войны – и принял командование в тот момент, когда каждое решение измерялось жизнями. Он умер 13 июня 2026 года – почти день в день с тридцать первой годовщиной Будённовска. Совпадение, которое не нуждается в комментариях: биографии некоторых людей складываются так, что даже уход из жизни оказывается рифмой к главному событию судьбы.
Александр Владимирович Гусев родился 26 ноября 1946 года в Москве в семье кадрового военного. Путь, который он выбрал, был предсказуем и одновременно непрост: суворовское училище, общевойсковое командное, академия Фрунзе. Затем – двадцать лет в Кремлёвском полку, от командира взвода до заместителя коменданта Московского Кремля. Это была особая школа: дисциплина, протокол, абсолютная точность в мелочах. Говорили, что Гусев знал каждую башню кремлёвских стен изнутри – не по долгу службы, а из любопытства, которое отличает настоящего офицера от чиновника в погонах.
В январе 1995 года его назначили командиром Группы «А». Назначение стало неожиданностью для него самого: он попросил два дня на раздумья, а потом дал согласие – так, как соглашается военный человек, которому отдан приказ. Ни бравады, ни показного рвения. Просто – да.
То, что последовало, не поддаётся привычной хронологии. Уже через несколько месяцев после вступления в должность он оказался в Будённовске. Банда Басаева захватила больницу, в которой удерживалось более двух тысяч заложников. Штаб был милицейский, согласование решений шло через несколько ведомств, каждое из которых тянуло одеяло на себя. Гусев и его коллеги из «Веги» доказывали: нельзя штурмовать в лоб, потери будут катастрофическими. Расчёты предоставили. Их не услышали. Приказ о штурме поступил. Они пошли.
«Мы три дня уговаривали не штурмовать, – говорил он позже. – А потом три дня уговаривали не отпускать. Нас не послушали ни в тот раз, ни в другой».
В этой фразе – вся трагедия системы, в которой профессиональные исполнители несут ответственность за решения, принятые без них. Штурм не взял здание. Но он был не бесплодным: снайперы работали точно, часть заложников вырвалась на свободу, террористы выпустили женщин с детьми – и это тоже был результат. Потом, когда террористы ослабли и уже почти были готовы сдаться, пришёл приказ… отпустить Басаева. Гусев подчинился.
Следующим испытанием стало Первомайское – январь 1996-го. Радуев, вдохновлённый примером предшественника, захватил Кизляр и двинулся к чеченской границе. В поселке Первомайском колонна остановилась. То, что происходило дальше, Гусев до конца жизни называл не антитеррористической операцией, а общевойсковым боем – с той единственной разницей, что среди обороняющихся были заложники. Армия обещала поддержку и давала её неаккуратно. Оцепление оказалось дырявым и именно там боевики прорвались.
Между этими двумя операциями уместилось ещё многое: освобождение автобусов в Махачкале и на Москворецком мосту, захваты в аэропортах и гибель полковника Анатолия Савельева у шведского посольства в декабре 1997-го. Савельев был заместителем Гусева и его противоположностью по темпераменту: он всегда рвался вперёд, лично обезвреживал террористов, подставлял себя вместо заложников. Гусев его ругал за это. Бесполезно. В тот декабрьский день Савельев первым приехал к посольству, первым начал переговоры, предложил себя в обмен на захваченного дипломата и умер от сердечного приступа под огнём. Сердце «заводили» дважды по дороге в больницу. В третий раз не смогли.
Гусев командовал «Альфой» до октября 1998 года. Он любил повторять, что самой «понравившейся» ему операцией была Махачкала – июнь 1995-го, автобус с заложниками, восемь секунд на исполнение, никаких потерь. «Как по учебнику». Потому что там он был старшим, никто не мешал, ответственность была его – и только его. Именно такое соотношение власти и ответственности он считал правильным. Редкое удовольствие для командира той эпохи.
После отставки жил в двухкомнатной квартире в Можайском районе Москвы. Награды и вымпелы на стенах. Зелёный чай на кухне. Сигареты Gitanes, которые он, по свидетельству коллег, не выпускал из рук никогда. Хриплый голос и спокойная, без украшений, речь человека, которому нечего доказывать.
Тринадцатого июня его не стало. На восьмидесятом году жизни. Накануне годовщины Будённовска.