Восемь лет — это много. Восемь лет — это две тысячи девятьсот двадцать дней. И каждый день старуха Анна Степановна загибала палец. Не в уме, нет — в уме она уже путалась последние годы. Она рисовала палочки на стене в сенях. Ровные такие палочки, химическим карандашом. Стена была уже вся исчерчена, до самого косяка, и соседка Клавдия, заходя за молоком, всякий раз отворачивалась — тяжело было смотреть.
Анна Степановна не плакала. За восемь лет — ни разу. Когда уводили Стёпку, она стояла у калитки, прямая как палка, и только губы у неё дрожали мелко-мелко, словно она беззвучно что-то говорила. Может, молитву. Может, просто имя его повторяла. Стёпа, Стёпа, Стёпа...
А Стёпка и сам не понял, как оно вышло. По дурости, по пьянке, по молодости — сейчас-то ему уже тридцать два, и он совсем другой человек. Тогда было двадцать четыре, и кровь играла. Поспорили с мужиками у сельмага, слово за слово, нож в руке — а откуда нож, он и сам не помнил. Потерпевший выжил, но срок дали крепкий: восемь лет строгого режима.
Мать на суде сидела на первом ряду, в платочке, сухонькая, и смотрела на сына не отрываясь. Когда зачитали приговор, она не вскрикнула, не запричитала. Просто встала и сказала тихо:
— Я дождусь, сынок. Ты только возвращайся.
И он запомнил эти слова на все восемь лет. Они грели его в бараке, где по ночам было холодно и тоскливо. Они поднимали его утром, когда не хотелось вставать. Они звенели в нём, как маленький колокольчик: «Я дождусь, сынок. Я дождусь».
Письма от матери приходили раз в месяц. Написаны были корявым почерком, с ошибками, но каждое слово дышало. Она писала про огород, про козу Маньку, про то, что соседка Клавдия опять с мужем поругалась. И всегда в конце: «Жду. Считаю дни. Осталось столько-то».
Стёпка эти письма складывал под матрас и перечитывал перед сном. Особенно любил места, где мать сбивалась с новостей на простое, бабье: «А ты там ешь-то хорошо? А то я тебе посылочку собрала, носки шерстяные, у вас там холодно говорят». Носки и правда грели. И письма грели.
А потом письма стали приходить реже. Раз в два месяца. Раз в три. Стёпка списывал это на возраст — матери уже под восемьдесят, трудно, наверно, на почту ходить. Соседка Клавдия отписала как-то: «Мать твоя совсем сдала, но держится. Говорит — должна дождаться. Это у неё теперь главное».
Стёпка читал и плакал. Первый раз за весь срок.
Последний год был самым трудным. Срок подходил к концу, и от этого время тянулось ещё медленнее. Стёпка уже не просто считал дни — он считал часы. Лежал ночью и представлял, как подойдёт к калитке, как стукнет щеколдой, как мать выйдет на крыльцо, всплеснёт руками...
Он не знал, что мать в это время уже почти не вставала.
Последнее письмо пришло за два месяца до освобождения. Оно было коротким, всего несколько строк: «Сынок, я тебя жду. Осталось чуть-чуть. Я обязательно дождусь. Ты только приходи скорее». Почерк был уже совсем слабый, буквы плясали. Но Стёпка не заметил. Он уже видел себя дома. Уже мысленно обнимал мать, чувствовал запах её платка — сухой, травяной, родной.
Он вышел на волю в среду, в десять часов утра. День был пасмурный, северный — низкое небо давило, ветер гнал по асфальту пыль. Стёпка постоял у ворот, вдохнул чужой, забытый воздух свободы и первым делом пошёл на автобусную станцию.
Восемь лет он не видел родных мест. Восемь лет он не шёл по этой дороге. Всё казалось чужим и одновременно знакомым, как во сне.
Автобус довёз до райцентра. Оттуда ещё час на попутке. Всю дорогу Стёпка молчал. Водитель, пожилой мужик в кепке, что-то рассказывал про удои, про погоду, про новый мост через реку. Стёпка кивал невпопад. Он видел только одно: вот сейчас, за этим поворотом, за этим леском, покажется деревня. И калитка. И крыльцо.
У калитки стояла Клавдия.
Стёпка ещё не понял. Он вылез из машины, расправил плечи, вдохнул. Увидел Клавдию, улыбнулся.
— Тёть Клав! А мамка где? Спит ещё, что ли?
Клавдия смотрела на него и молчала. Потом губы у неё задрожали, и она прижала руки к груди.
— Стёпа... Ты зайди в дом, Стёпа...
Он всё понял. Не умом — сердцем. Сердце рухнуло куда-то вниз, в живот, в ноги, в землю.
— Когда? — спросил он. Голос стал чужим, хриплым.
— Неделю назад, — сказала Клавдия и заплакала. — Ровно неделю. Она ждала, Стёпа. Она очень ждала. До последнего дня лежала и спрашивала: «Клав, какой сегодня день? Сколько ещё?» Я ей говорила: «Аннушка, ещё немного, ещё чуть-чуть». А в тот день она вдруг села на кровати — силы-то откуда взялись — и говорит: «Всё, Клав. Не могу больше». И легла. И к вечеру отошла. Тихо, во сне. Не мучилась.
Стёпка стоял у калитки и не мог шагнуть. Ноги будто приросли к земле. Он смотрел на дом — на покосившееся крыльцо, на заросший огород, на пустую собачью будку — и не узнавал ничего. Дом был мёртвый. Без матери дом стал мёртвый.
— Неделя... — прошептал он. — Всего неделя...
Он вошёл в дом. В сенях пахло сухими травами и чем-то ещё — наверно, старостью, наверно, болезнью. На стене — палочки. Много палочек. Стёпка провёл по ним пальцем. Вот эта палочка — первый день. Вот эта — сотый. Вот эта — последняя. Две тысячи девятьсот двадцать палочек. И ещё одна, незаконченная, кривая — видно, рука уже дрожала.
Стёпка сел на пол в сенях и заплакал.
Он плакал и вспоминал. Как мальчишкой разбил коленку, и мать дула на ранку и приговаривала: «До свадьбы заживёт». Как провожала в армию и крестила в спину. Как стояла на суде — прямая, сухонькая — и говорила: «Я дождусь». Ведь она и правда дождалась. Она держалась восемь лет. Восемь лет! Она держалась за жизнь двумя руками, держалась за эту калитку, за это крыльцо, за эти палочки на стене. Она выполнила своё обещание. Почти.
Семи дней не хватило.
Стёпка встал, подошёл к столу. На столе лежал листок бумаги — письмо. Недописанное. Видно, мать хотела отправить, да не успела. Всего две строчки:
«Сынок, я тебя жду. Я уже считаю не дни, а часы. Ты только приходи...»
Дальше буквы расползались в неразборчивую линию, карандашная линия уходила вниз и обрывалась.
Стёпка аккуратно сложил листок и спрятал за пазуху.
Хоронили мать всем селом. Она была не то чтобы любимицей — просто уважали. За стойкость. За то, что восемь лет не сломалась, не спилась, не прокляла сына. За то, что ждала. Так, как умеют ждать только матери — молча, упрямо, до последнего вздоха.
Стёпка стоял у могилы и смотрел на холмик. Деревенский батюшка что-то говорил — слова были правильные, но не задевали, проходили мимо. А потом вышла Клавдия, взяла его за руку и сказала просто:
— Она тебя простила, Стёпа. Она тебя ещё там, на суде, простила. Ты теперь сам себя прости. Слышишь? Сам себя прости. И живи.
И Стёпка кивнул. Не потому что поверил, а потому что мать бы этого хотела. Она ведь ждала его не для того, чтобы он убивался. Она ждала, чтобы он жил.
Он остался в деревне. Отремонтировал крыльцо. Починил калитку. Вскопал огород. Завёл новую собаку — лохматого щенка неизвестной породы, которого подкинули соседи. Назвал Верным. Каждый вечер сидел на крыльце, смотрел на дорогу и думал. О матери. О палочках на стене. О том, как мало человеку нужно, чтобы держаться за жизнь, и как много — чтобы простить самого себя.
Стена в сенях так и осталась не закрашенной. Стёпка иногда заходил туда, трогал палочки пальцем и молчал. Он не молился — не умел. Он просто стоял и помнил.
А однажды ночью ему приснилась мать. Молодая, какой он её и не помнил почти — лет сорока, в цветном платочке, с весёлыми глазами. Она сидела на скамейке у дома и смеялась. И Стёпка во сне подошёл, сел рядом и сказал:
— Прости меня, мам.
А она погладила его по голове, как в детстве, и ответила:
— Так я ж дождалась, сынок. Я ж тебя дождалась.
И ушла куда-то в свет, в тепло, в лето.
Стёпка проснулся мокрый от слёз, но на душе было легко. Впервые за много лет.