Глава шестая.
Июль 1943 года. Ярцево.
Жара стояла невыносимая — асфальт плавился под ногами, в воздухе висела пыль. Город жил под гнётом оккупации: патрули на каждом углу, комендантский час с наступлением сумерек, объявления с угрозами на стенах.
Иван и его группа уже несколько недель наблюдали за домом коменданта Ярцево — массивным двухэтажным зданием в центре города. Окна на втором этаже, выходящие на площадь, принадлежали кабинету и спальне самого коменданта, оберста фон Берга.
План созрел не сразу. Разведка показала:
каждое утро в 8:15 комендант выходил на балкон выпить кофе и просмотреть донесения;
охрана менялась в 7:45 — новый караул заступал на пост;
в подвале дома хранились запасы провизии и топлива для штабных машин.
— Если ударить в момент смены караула, — рассуждал Ваня на совещании с товарищами, — у нас будет 3–4 минуты на отход до того, как поднимут тревогу. А взрыв в кабинете выведет из строя не только коменданта, но и весь штаб на какое‑то время.
Группа действовала осторожно:
Один из подпольщиков, работавший дворником у коменданта, пронёс в подвал небольшую сумку с взрывчаткой и замаскировал её среди ящиков с углём.
Ваня с напарником проложили тонкий бикфордов шнур вдоль водосточной трубы — он шёл от подвала до окна второго этажа. Шнур замаскировали под ржавчину и грязь.
В качестве детонатора использовали часовой механизм от старых ходиков — его установили так, чтобы взрыв произошёл ровно в 8:14.
Для отвода глаз накануне вечером в разных концах города устроили несколько мелких диверсий: порезали телефонные провода, подожгли сарай с фуражом. Это должно было отвлечь внимание охраны.
Раннее утро 12 июля. Ваня и двое товарищей заняли позиции в полуразрушенном доме напротив. Они видели, как в 7:45 сменился караул. Солдаты зевнули, закурили, начали проверять посты.
В 8:10 дворник, как обычно, вышел вынести мусор. Он нарочито долго возился у бочки, поглядывая на окно второго этажа. Затем бросил взгляд на дом напротив — это был сигнал: взрывчатка на месте, шнур проложен, часовой механизм запущен.
8:13. Охрана расслабленно переговаривается у входа.
8:14. Ваня смотрит на свои часы. Секундная стрелка ползёт к двенадцати…
Грохот взрыва сотрясает улицу. Окно кабинета коменданта разлетается вдребезги, облако дыма окутывает фасад. Часть стены обрушивается, заваливая входную дверь. Из подвала вырываются языки пламени — сдетонировали запасы топлива.
— Пошли! — Ваня дёргает товарищей за рукава.
Они отходят дворами, смешиваются с толпой, которая уже бежит к месту взрыва. Слышны крики, вой сирен, команды офицеров.
К полудню город гудел:
комендант фон Берг погиб на месте — взрыв застал его у окна;
двое адъютантов ранены, один из них скончался в госпитале;
штабная документация уничтожена пожаром;
из‑за повреждения телефонной линии связь с соседними гарнизонами прервана на 6 часов.
Официальная версия немцев
На следующий день на всех столбах висели объявления:
«В результате несчастного случая, вызванного неисправностью отопительной системы, произошёл взрыв в доме коменданта. Погибли офицер вермахта и двое служащих. Население предупреждается: за распространение слухов о диверсии — расстрел на месте».
Реакция подпольщиков
Вечером в укрытии Ваня слушал, как товарищи пересказывали слухи, гуляющие по городу:
кто‑то говорил, что это месть партизан за расстрелы;
другие шептались, что взрыв устроили русские рабочие, работавшие в подвале;
третьи просто крестились и благодарили Бога за избавление от жестокого коменданта.
— Получилось, — тихо сказал Саша, глядя на дым, всё ещё поднимавшийся над центром города. — Теперь они будут бояться каждого шороха.
— Да, — кивнул Ваня. — Ничего. Наши сейчас под Курском бьются. И здесь мы им тоже жару зададим. Пока сидим тише мыши.
Паника охватила Ярцево. Взрыв был такой силы, что его слышали даже в отдалённых кварталах. Люди выбегали на улицы, не понимая, что произошло. Кто‑то кричал о налёте советской авиации, кто‑то — о диверсии.
Немецкие солдаты бросились к месту происшествия. У разрушенного дома коменданта царил хаос:
дым и пыль мешали разглядеть детали;
солдаты вытаскивали раненых сослуживцев;
офицеры пытались организовать оцепление, но сами были дезориентированы;
местные жители, несмотря на угрозы, сгрудились у границ оцепления — шептались, крестились, переглядывались с едва скрываемой радостью.
Через два часа на место прибыли представители гестапо из Смоленска. Они сразу отвергли версию о случайности. Осмотрели остатки взрывного устройства, изучили повреждения, допросили выживших охранников и слуг.
Один из офицеров гестапо, высокий блондин с холодными глазами, хмуро констатировал:
«Это не случайность. Это профессионально спланированная диверсия. Взрывчатка заложена в подвале, шнур проложен к окну кабинета. Кто‑то знал распорядок дня коменданта».
Допросы начались немедленно. Арестовали:
дворника (тот чудом уцелел, прятался в погребе);
кухарку и горничную;
нескольких местных, замеченных рядом с домом накануне;
всех, кто имел доступ к зданию.
Им угрожали, били, требовали выдать «партизанскую сеть». Но никто не знал, кто совершил диверсию.
На следующий день город изменился до неузнаваемости:
Комендантский час ужесточён. Теперь выходить на улицу можно было только с 8:00 до 17:00. За нарушение — расстрел на месте.
Паспорта и пропуска. Всем жителям приказали сдать документы для «сверок». На улицах появились патрули с собаками, проверяющие каждого встречного.
Заложники. В комендатуре составили списки семей, чьи родственники числились пропавшими без вести или подозревались в связях с партизанами. Их предупредили: за любую новую диверсию — расстрел заложников.
Доносы поощряются. За информацию о партизанах обещали деньги, продовольственные пайки, а в отдельных случаях — разрешение на выезд в Германию. На стенах расклеили листовки с портретами «подозреваемых» — обобщёнными образами молодых мужчин с суровыми лицами.
Карательные рейды. Отряды СС отправились в окрестные деревни. В трёх сёлах провели обыски, сожгли дома, заподозренные в укрывательстве партизан, нескольких человек увезли в неизвестном направлении.
Пропаганда. По радио и в газетах объявили, что комендант погиб «при исполнении служебных обязанностей», а взрыв — результат халатности при обращении с отопительным оборудованием. Тех, кто распространяет слухи о диверсии, назвали «врагами народа» и пригрозили суровым наказанием.
Втайне город ликовал. Слухи расползались быстро:
«Говорят, это партизаны отомстили за расстрелы на площади…»
«Видели, как дым три дня над развалинами стоял? Всё сгорело дотла!»
«А комендант-то, говорят, пополам разорвало. Так ему и надо!»
Старуха Марфа, торгующая на рынке морковкой, шептала соседке:
«Бог покарал злодея. Видела я, как он прошлым летом мальчишку за уши таскал — тот, мол, фуражку у солдата стащил. А мальчишка голодный был…»
Молодёжь пересказывала историю с деталями: будто бы диверсанты проникли в дом ночью, оставили записку «За наших детей» и скрылись. Никто не знал правды, но вера в «своих» окрепла.
Ваня и его товарищи наблюдали за реакцией немцев из укрытия на окраине леса. Разведчик, вернувшийся из города, докладывал:
— Всё, как мы и думали: паника, аресты, угрозы. Но главное — они не знают, кто это сделал.
— Отлично, — кивнул Ваня. — Значит, мы можем действовать дальше. Теперь их штаб дезорганизован, а охрана будет бояться каждого шороха.
Саша, один из группы, усмехнулся:
— Говорят, новый комендант уже три дня не выходит из подвала — боится, что и ему под дверь бомбу подкинут.
Допрос начался в тот же день. Дворника, Михаила Степановича, вытащили из каморки и бросили на стул в кабинете нового коменданта. Перед ним сидел офицер гестапо — высокий, с бледным лицом и ледяными глазами. По бокам стояли два солдата.
— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил офицер по‑русски, медленно и чётко выговаривая слова.
Михаил Степанович поднял глаза. Он был седым, сгорбленным, с мозолистыми руками. В его взгляде не было страха — только усталость и решимость.
— Знаю, — хрипло ответил он. — Вы хотите знать, кто взорвал дом старого коменданта.
Офицер приподнял бровь:
— И ты знаешь ответ?
— Да. Это я.
В комнате повисла тишина. Офицер откинулся на спинку стула, изучая дворника.
— Ты? Один?
— Один, — твёрдо повторил Михаил Степанович. — Я пронёс взрывчатку в подвал, проложил шнур, установил часовой механизм. Всё сделал сам.
— Почему? — холодно спросил офицер.
Дворник помолчал, потом поднял голову и посмотрел прямо в глаза гестаповцу:
— Мой сын был комсомольцем. Его расстреляли в 41‑м. За то, что он комсомолец и коммунист, вы его покарали ни за что. А я… я просто отец. И я хотел отомстить за него. За всех, кого вы убили.
Михаил Степанович закрыл глаза, глубоко вздохнул, а затем произнёс:
— Принесите мне бумагу и чернила. Я напишу признание. Личное. Чтобы все видели: я действовал один.
Офицер задумался, потом кивнул:
— Принесите ему бумагу.
Последнее письмо
Михаил Степанович писал медленно, дрожащей рукой:
«Я, Михаил Степанович Воронов, дворник при доме коменданта города Ярцево, признаю, что 12 июля 1943 года совершил диверсию, в результате которой погиб оберст фон Берг. Я действовал в одиночку, руководствуясь личной местью за сына, расстрелянного в 1941 году. Никого из местных жителей я не вовлекал в эту операцию. Вину свою признаю полностью. Прошу не наказывать других.
Пусть будет проклят тот, кто пришёл на нашу землю с оружием. Пусть сгорят в аду те, кто убивает детей и стариков. Я умираю за правду, и моя смерть не будет напрасной.
Прощайте.
Михаил Воронов»
Он подписал письмо, сложил его и отдал офицеру.
— Теперь можете делать со мной что хотите.
Письмо дворника немцы обнародовали — вывесили на главной площади, чтобы запугать жителей. Но эффект получился обратный:
люди шептались: «Старик один пошёл на коменданта… Настоящий герой»;
кто‑то ночью сорвал объявление и заменил его листовкой: «Спасибо, дед. Мы помним»;
в городе начали находить надписи на стенах: «За Михаила Степановича!»;
даже некоторые полицаи переглядывались и отворачивались, когда начальство зачитывало приказ о «жестоком наказании всех, кто сочувствует партизанам».
Сам Михаил Степанович был расстрелян на рассвете. Перед смертью он не просил пощады, не умолял о снисхождении. Он просто сказал:
— Сын, я иду к тебе. Мы победили.
Когда весть о подвиге дворника дошла до отряда, Ваня сжал кулаки и опустил голову.
— Он спас нас, — тихо сказал Саша. — Знал, что его убьют, но не выдал никого.
Ваня медленно поднял голову:
— Значит, мы не имеем права отступать. Мы должны действовать так, чтобы его жертва не была напрасной. Новый комендант думает, что запугал город. Но он ошибается. Люди теперь ещё сильнее верят в победу.
В лесу зашумели деревья, словно соглашаясь. Где‑то вдалеке прогремел взрыв — это саперы проверяли заряды. Война продолжалась, но дух сопротивления только крепчал.
Май 1995 год. Тверь.
Пятница наступила хмурая, с моросящим дождём и пронизывающим ветром. Иван Михайлович и Щегол заняли позицию ещё с утра — в полуразрушенном здании напротив «У старого шкипера». Отсюда хорошо просматривались и вход в бар, и подъездная дорожка, и переулок сбоку — идеальный обзор для наблюдения.
— До вечера ещё далеко, — проворчал Щегол, поёживаясь и подтягивая на себе драный рукав куртки. — Может, перекусим чего?
— Терпи, — спокойно ответил Иван Михайлович, не отрываясь от бинокля. — Время — наш союзник. Слушай внимательно: план такой. Ты не заходишь в бар. Твоя задача — у служебного входа, рядом с мусорными баками.
— У помойки, что ли? — хмыкнул Щегол.
— Именно. Будешь копаться в отбросах, привлекать внимание. Особенно охраны Барбоса. Пусть думают, что обычный бомж ищет еду. Как только Барбос войдёт в бар — начинай скандал. Кричи, ругайся, падай, если надо. Главное — чтобы они все смотрели на тебя, а не на машину.
— Понял, — Щегол ухмыльнулся. — Притворюсь, что нашёл какую‑то ценную хрень. Мол, это моё, а они у меня отбирают.
— Точно. А я в это время подойду к машине Барбоса. Поставлю мину ПМД под днище — она сработает на давление, когда машина тронется с места. Если охрана отвлечётся на тебя — у меня будет пара минут.
— А если они меня побьют?
— Не дадут. Ты должен быть шумным, но неуловимым. Как только почувствуешь, что дело пахнет жареным, — ныряй в переулок и жди меня там. Всё ясно?
— Ясно, Михалыч. Сделаю как надо.
Они замолчали. Щегол достал из рюкзака старую жестянку и пару грязных тряпок — приготовил реквизит для спектакля. Михалыч проверил мину ПМД: осмотрел корпус, аккуратно провернул механизм срабатывания, уложил её в сумку так, чтобы быстро достать.
День тянулся медленно. Морось превратилась в дождь, потом снова утихла. Люди спешили мимо бара, прячась под зонтами. Время от времени кто‑то заходил внутрь — но Барбоса среди них не было.
К семи вечера небо окончательно почернело. В баре зажглись огни, из открытых окон доносилась приглушённая музыка.
— Вон он! — вдруг резко прошептал Щегол, вскакивая. — Вижу его машину!
Иван Михайлович прильнул к окну. Чёрный внедорожник медленно подкатил к входу, остановился. Из него вышел Барбос — в длинном пальто, с поднятым воротником. Огляделся, махнул рукой охране и направился к двери. Двое охранников остались снаружи: один закурил у крыльца, второй отошёл к машине, начал что‑то проверять в салоне.
— Пора, — тихо сказал Михалыч. — Помни: главное — шум и движение. Чтобы они все забыли про машину.
— Будет сделано, босс, — подмигнул Щегол и быстро спустился вниз.
Он обошёл здание, оказался у служебного входа — рядом с мусорными баками и кучей картонных коробок. Присел на корточки, начал копаться в отбросах, бормоча что‑то себе под нос и время от времени вытаскивая какие‑то обломки, разглядывая их с преувеличенным интересом.
Тем временем Михалыч дождался момента, когда охрана отвлеклась на Щегла, и бесшумно двинулся вдоль стены. Дождь скрывал его шаги, капюшон прятал лицо. Он добрался до внедорожника, присел у колеса, быстро и ловко установил мину ПМД под днищем, аккуратно настроил механизм давления. Проверил крепление — мина держалась надёжно. Затем отступил в тень, наблюдая за происходящим.
В это время у помойки разыгралась сцена. Щегол вдруг издал торжествующий вопль:
— Моё! Моё! Я нашёл! Это моё, не трогайте!
Он вытащил из бака старую кожаную перчатку, прижал к груди, начал пятиться. Один из охранников, заинтересовавшись, подошёл ближе:
— Чего орёшь, бомж? Отдай сюда!
— Нет! Моё! — завопил Щегол и швырнул в него гнилую картофелину.
Охранник выругался и сделал шаг вперёд. Щегол бросился в сторону, продолжая кричать и размахивать перчаткой. Второй охранник тоже направился к нему.
Михалыч, закончив установку, быстро отступил в переулок. Он наблюдал за погоней: Щегол ловко уворачивался от охранников, петлял между мусорными баками, то и дело выкрикивая что‑то возмущённое. Когда оба охранника окончательно увлеклись погоней, Михалыч достал небольшой самодельный индикатор — мигающий огонёк подтвердил: мина ПМД активирована и готова к срабатыванию.
Иван Михайлович развернулся и направился к месту встречи с Щеглом — в глубине переулка, за старым складом. Он шёл неторопливо, но уверенно. Операция вступила в завершающую фазу. Теперь оставалось только дождаться, когда Барбос выйдет из бара и попытается уехать.
Барбос провёл в баре около двух часов — потягивал виски, изредка перебрасывался парой слов с барменом, ни с кем больше не общался. Михалыч и Щегол терпеливо ждали: первый — в тени переулка, второй — за старым складом, откуда мог быстро вернуться к мусорным бакам, если понадобится новый отвлекающий манёвр.
Наконец дверь бара открылась, и Барбос вышел на улицу. Он зябко передёрнул плечами, поднял воротник пальто и направился к машине. Один охранник пошёл следом, второй уже сидел за рулём.
— Сейчас, — тихо произнёс Михалыч, сжимая в руке дистанционный активатор. Он стоял в глубине переулка, скрытый сумраком и дождём, но видел всё отчётливо.
Барбос подошёл к внедорожнику, открыл дверь, сел на заднее сиденье. Охранник, шедший следом, занял место рядом с водителем. Двигатель завёлся, машина медленно тронулась с места…
В тот момент, когда колёса наехали на участок асфальта, от резкого толчка сработал механизм.
Глухой хлопок разорвал вечернюю тишину. Вспышка оранжевого пламени на мгновение осветила переулок, машину подбросило, затем она завалилась набок, задев фонарный столб. Дым и запах гари поползли по улице.
Люди вокруг закричали, кто‑то бросился прочь, кто‑то, наоборот, начал приближаться, пытаясь понять, что произошло. Из соседних домов выглядывали окна, загорались фары подъезжающих машин.
Михалыч не стал ждать развязки. Он резко развернулся и быстрым шагом направился в глубь переулка — туда, где их с Щеглом ждал заранее подготовленный маршрут отхода: через дворы, мимо заброшенной котельной, к старой железнодорожной ветке.
Тем временем Щегол, видевший взрыв из своего укрытия, выскользнул из‑за склада и смешался с толпой зевак. Он притворился испуганным прохожим — охал, ахал, бормотал:
— Господи, да что ж это творится… Опять бандиты, опять кровь…
Один из подбежавших к месту происшествия прохожих спросил его:
— Ты видел, как это случилось?
— Да я и не смотрел! — замахал руками Щегол. — Шел себе, вдруг — бах! Я чуть не упал от испуга.
Он ещё немного потолкался у места взрыва, чтобы не вызвать подозрений, а затем незаметно свернул в боковой проход и поспешил к точке встречи.
Через двадцать минут Михалыч и Щегол уже сидели в старом гараже на окраине города — сухом, тёплом, оборудованном всем необходимым для короткого отдыха. Михалыч достал термос с горячим чаем, налил в крышку, протянул Щеглу.
— Получилось, — выдохнул Щегол, принимая чашку. Руки у него слегка дрожали. — Поверить не могу — получилось!
— Получилось, — спокойно подтвердил Михалыч. — Бизон теперь будет настороже. Значит, действовать надо быстрее.
— Думаешь, он поймёт, что это мы?
— Возможно. Но он не знает, где нас искать. И не знает, что у нас ещё есть.
Михалыч похлопал по сумке, в которой лежали ещё две мины ПМД.
Щегол сделал глоток чая, посмотрел на ветерана:
— И что дальше?
— Дальше — ждём. Смотрим, как Бизон отреагирует на смерть Барбоса. Если начнёт метаться, искать виновных — значит, ослаб. А если решит сразу ударить в ответ — тем лучше: покажет свои ходы. Мы будем начеку.
Бизон сидел в своём кабинете — просторной комнате с тяжёлыми дубовыми шкафами и массивным столом, за которым ещё при Сайгаке решались все вопросы рынка. Он перебирал бумаги, когда дверь резко распахнулась. В помещение вбежали двое подручных — бледные, с расширенными от шока глазами.
— Босс! — выдохнул первый, едва переводя дух. — Барбос… Барбоса больше нет!
Бизон замер, ручка в его руке замерла над документом. Он медленно поднял голову:
— Что ты сказал?
— Взрыв, босс! У бара «У старого шкипера». Машина Барбоса… Она просто взлетела на воздух. Там всё разворочено, дым, люди бегают…
Второй подручный добавил:
— Мы проверили — точно он. И оба охранника с ним. Никто не выжил.
Бизон медленно отложил ручку, откинулся на спинку кресла. Лицо его стало каменным, а в глазах вспыхнул опасный огонь.
— Мина? — коротко спросил он.
— Да, босс. ПМД, похоже. Сработало на давление, когда машина тронулась. Кто‑то заранее поставил.
— Кто знал, что он будет там? — голос Бизона звучал пугающе спокойно.
— Все знали, босс. Барбос каждую пятницу там сидит. Это не секрет.
Бизон резко встал, подошёл к окну, сжал кулаки. Несколько секунд он молчал, глядя на улицу, потом резко развернулся:
— Это не случайность, — произнёс он глухо. — Это месть. Кто‑то целенаправленно убрал Барбоса. И этот кто‑то знает наши привычки, наши маршруты.
— Может, остатки команды Сайгака? — предположил один из подручных. — Они могли затаить злобу…
— Нет, — отрезал Бизон. — Сайгак был пешкой. Его убрали не из‑за денег, а чтобы спровоцировать хаос. Но теперь кто‑то убирает моих людей. И делает это профессионально. ПМД… Это не уличные разборки. Это война.
Он замолчал, задумался, потом вдруг произнёс, почти шёпотом:
— Хорёк тоже погиб от взрыва…
Подручные переглянулись.
— Вы думаете, это связано? — осторожно спросил один.
— А ты как думаешь? — Бизон сверкнул глазами. — Хорька взорвали в машине. Теперь Барбос — то же самое. Тот же почерк. Кто‑то методично убирает ключевых фигур. Сначала Хорька, теперь Барбоса. Кто следующий? Я?
В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Значит, так, — Бизон заговорил жёстче, твёрже. — Усилить охрану. Ни один мой человек не ходит один. Проверить все наши точки — кто что видел, кто что слышал. Особенно у «Старого шкипера». Найти свидетелей, узнать, кто крутился рядом до взрыва.
— Уже начали, босс, — кивнул первый подручный. — Ребята опрашивают местных.
— Хорошо. И ещё: проверить связи Хорька. Кто с ним общался в последние дни? С кем он встречался? Кто мог знать, куда он поедет? Если это одна цепочка, мы должны её найти. И бар перепотрошите. Да так, чтобы хоть кто-то, да сказал факты какие-то!..
— Думаете, тот же человек, что и Хорька?
— Уверен, — Бизон сжал подлокотники кресла. — Кто‑то играет против нас. И играет грязно. Но я узнаю, кто это. И когда узнаю — он пожалеет, что родился.
Он подошёл к столу, достал карту города, начал отмечать точки:
— Поставить наблюдение за барами, складами, рынком. Кто бы это ни был, он где‑то рядом. И он сделает следующий шаг. Мы должны быть готовы.
Один из подручных нерешительно спросил:
— А если он придёт за вами, босс?
— Пусть приходит, — холодно улыбнулся Бизон. — Я готов. Но сначала я найду его. И тогда он ответит за Хорька. За Барбоса. За всех.
Он поднял глаза на подручных:
— Выполняйте. И помните: любая мелочь может стать ключом. Ищите. Думайте. Действуйте. Время работает против нас.
Подручные коротко кивнули и вышли, плотно закрыв за собой дверь. Бизон остался один. Он снова посмотрел в окно, сжал кулак.
Через два часа после разговора с подручными в кабинет Бизона вошёл Вова Рябов — высокий, сутуловатый мужчина с усталыми глазами и сединой на висках. Он не стал садиться, остановился у двери, нервно сжимая и разжимая кулаки.
Бизон поднял взгляд, кивнул на стул:
— Садись, Вова. Что привело?
— Дело есть, — хрипло ответил Рябов, но остался стоять. — Про взрыв у «Старого шкипера» слышал?
— Слышал, — Бизон сцепил пальцы в замок. — Барбос погиб. Ты что‑то знаешь?
— Знаю, — Вова сделал шаг вперёд. — Я выяснил, кто это сделал.
Бизон резко выпрямился:
— Говори.
— Михалыч. Иван Михайлович — ветеран Великой Отечественной. Сапёр, ордена имеет. У него счёт к тебе личный.
— Личный счёт? — Бизон прищурился. — С чего бы?
— Из‑за Капустина. Ты же убрал Сергея, да ещё и жену его, Анну. Когда я тебе про его частную контору рассказал в гараже. А дочку — Машу — до сих пор не можешь найти. Михалыч, судя по всему, где-то её прячет. И мстит за родных. Он и Хорька взорвал — тот как раз искал девочку. А потом и Барбоса.
Бизон побледнел. В памяти всплыли детали: Хорёк действительно в последние дни что‑то разузнавал про пропавшую Машу, расспрашивал людей, проверял старые связи.
— Продолжай, — глухо произнёс Бизон.
— Михалыч действует не один, — продолжил Вова. — С ним мужик какой‑то, бомжеватого вида. Он отвлекает, а Михалыч ставит мины. ПМД — это его почерк. Ещё с войны такими пользовались.
— Почему ты мне это рассказываешь? — Бизон пристально посмотрел на Рябова. — Ты же дружил с Сергеем Капустиным, как я помню.
— Дружил, — кивнул Вова. — И за это чуть сам не поплатился. Я же тебе рассказывал , что Серёга держал собственную автомастерскую в своём гараже. Ты убрал Сергея, Бизон. Но я не хочу, чтобы война шла дальше. Хватит крови. Я сказал тебе правду — теперь решай, что делать.
Бизон помолчал, потом спросил:
— Что ты хочешь взамен?
— Я готов занять место Сайгака на рынке, — прямо ответил Вова. — Буду собирать дань, следить за порядком. Но без крови, без поджогов. Люди и так напуганы. А ещё — я помогу найти Михалыча. У меня есть связи среди торговцев, они мне доверяют. Если он появится там — я узнаю первым.
— То есть ты предлагаешь сделку? — Бизон откинулся на спинку кресла.
— Да. Я даю тебе информацию и порядок на рынке. Ты даёшь мне возможность работать без страха. И… обещаешь не трогать Машу, если она найдётся. Она ни в чём не виновата.
Бизон встал, прошёлся по кабинету. В голове крутились мысли: Михалыч… Сапёр Великой Отечественной. Значит, не случайность. Значит, всё спланировано. И он знает про Машу. А если он её прячет — значит, использует как рычаг. Но зачем ему это?
— Ладно, — наконец произнёс Бизон. — Согласен. Будешь вместо Сайгака. Но помни: если обманешь — пожалеешь.
— Я не подведу, — твёрдо ответил Вова. — Даю слово.
Бизон достал пачку денег, отсчитал несколько купюр:
— Возьми. За информацию. Но запомни: если ты меня подставил — вернёшься за остальными.
— Я сказал правду, — Вова взял деньги. — Решай сам, Бизон. Но будь осторожен. Михалыч не просто мстит — он играет. И, похоже, знает больше, чем мы думаем.
Вова повернулся и вышел. Бизон остался стоять у окна, глядя ему вслед. В голове уже складывался план.
— Значит, Михалыч, — прошептал он. — Сапёр Великой Отечественной… Ладно. Посмотрим, кто кого переиграет.
Он нажал кнопку селектора:
— Барса ко мне. Срочно.
Через минуту дверь открылась, вошёл Барс — крупный, мрачный, с тяжёлым взглядом.
— Вызывали, босс?
— Да, — Бизон развернулся к нему. — У нас новый противник. Ветеран Великой Отечественной, сапёр по кличке Михалыч. Он стоит за взрывами Хорька и Барбоса. И, кажется, прячет Машу Капустину. Найди его. Но осторожно — он опасен. Используй своих людей, проверь все бомжатники, все ночлежки. Перетруси всех бомжей. Пусть переспросят про того, кто помогал взрывать. Если расколятся, на бухло им дай.
— Сделаем, — Барс кивнул. — К вечеру будут первые данные.
— Не к вечеру, — жёстко отрезал Бизон. — К утру.
— Понял.
— Иди. И помни: я хочу их живыми. Мне нужно знать, что ещё они задумали. И где девочка.
Барс коротко поклонился и вышел. Бизон снова подошёл к окну. Дождь всё шёл, размывая улицы. Но внутри у него уже разгорался огонь — холодный, расчётливый, беспощадный.
— Значит, Михалыч, — тихо произнёс он. — Какой-то старикашка на тот свет отправил моих лучших людей. Силён. Ну ничего. Игра только началась. Посмотрим, у кого нервы крепче.
Потом он взял телефон и начал звонить Саве, чтобы попросить его о том же, о чём он просил тогда Барса.