Вера застегнула на шее янтарные бусы и сказала себе, что сегодня хороший вечер. Бусы были мамины, тёплые даже в холодной прихожей.
В трубке вздохнула Люся.
— Вер, ну я не знаю. Полгода человеку, а он тебе хоть раз цветы просто так принёс?
— Он не из таких, — сказала Вера. — У него другой подход. Он основательный.
— Основательный, — повторила Люся таким тоном, будто пробовала слово на вкус и оно ей не нравилось. — Вер, основательный это когда заботится. А когда копейку трясёт, это называется по-другому.
— Ты его не знаешь.
— Это ты его не знаешь. Полгода, а я его в глаза не видела. Он тебя хоть к себе домой звал?
Вера промолчала. К себе домой Эдуард её ещё не звал ни разу.
— Вот видишь, — сказала Люся мягче. — Ну ладно. Иди уже на своё свидание. Но я тебе так скажу: мужчина за пятьдесят не меняется. Какой есть, такой и будет.
Вера положила трубку и поглядела в зеркало. Пятьдесят четыре. Голубая блузка, новая, ещё пахла магазином, у воротника осталась картонная этикетка, и Вера отстригла её маникюрными ножницами. Морщинки у глаз. Но глаза живые. Она одна уже одиннадцать лет, с самого развода, и за эти годы научилась не ждать ничего. А тут вдруг появился Эдуард, и снова захотелось ждать.
Она улыбнулась себе. Хороший вечер.
***
Познакомились летом, в очереди в поликлинике. Он сидел прямой, в отглаженной рубашке, и говорил о вещах основательно: про здоровье, про то, что надо беречь себя, про то, что у людей нынче нет порядка в голове.
Эдуарду было пятьдесят восемь. Вдовец, квартира своя, машина, пусть и старая, но чистая, как операционная. Он рассказывал, как копил на неё, как умеет считать, как не доверяет банкам.
Веру это подкупало. После бывшего мужа, который спускал получку за три дня, человек, умеющий считать, казался скалой. Опорой. Она так и думала про него этим единственным словом. Опора.
Он возил её за город, показывал реку, рассуждал о будущем уклончиво, но приятно. Говорил «мы», и от этого «мы» у неё теплело внутри.
Если он, расплачиваясь за бензин, всякий раз пересчитывал сдачу дважды, Вера говорила себе, что это аккуратность. Хорошая черта. Не то что некоторые.
В первый раз кольнуло в сентябре.
Эдуард повёл её ужинать. Вера ждала чего-то особенного, надела серьги, а он привёл её в дешёвую столовую у вокзала, где пахло пригоревшим жиром и хлоркой.
— Здесь по-простому, зато честно, — сказал он, оглядывая зал с гордостью. — А в этих ваших кафешках за воздух дерут.
— Я думала, мы куда-нибудь… поторжественнее, — осторожно сказала Вера.
— Торжественность в кошельке потом отзывается, — Эдуард поднял палец. — Запомни, Вера: умный человек платит за еду, а не за скатерть.
Они взяли котлеты с пюре. Котлеты были чуть тёплые, пюре с комками. Эдуард ел с аппетитом и рассказывал, сколько он сэкономил, выбрав это место вместо «грабиловки» через дорогу.
— Вот скажи, зачем переплачивать втрое? — спрашивал он. — Та же котлета, тот же фарш.
— Наверное, незачем, — соглашалась Вера.
Вера улыбалась и кивала. Котлета застревала в горле, но она говорила себе, что дело не в котлете. Дело в том, что он не пускает пыль в глаза. Надёжный.
Когда принесли счёт, Эдуард долго изучал бумажку, шевеля губами, будто проверял, не обсчитали ли его на рубль. Вера смотрела на его склонённую голову и заставляла себя думать, что это мило.
Это не было мило. Но она пока не разрешала себе это знать.
Через две недели был её день рождения.
Эдуард пришёл с горшком. В горшке росла фиалка, маленькая, с фиолетовыми бархатными лепестками. Вера прижала ладони к щекам, заулыбалась, поставила горшок на подоконник, на самое светлое место.
— Спасибо, Эдик. Красивая такая.
— Сорт хороший, — сказал он. — Будет цвести, если правильно поливать.
Они попили чаю. Эдуард принёс к чаю печенье, простое, в целлофане, и забрал остатки с собой, аккуратно завязав пакет. Вера и на это нашла оправдание: бережливый, не любит, когда пропадает.
А перед уходом он подошёл к подоконнику и взял фиалку обратно.
— Я заберу пока. У тебя тут сквозит от окна, она завянет. Полью у себя, отойдёт, верну.
— Да ничего, Эдик, постоит. Я же слежу.
— Нет-нет, я знаю, как надо. Цветок дорогой, жалко загубить.
Вера стояла с чашкой в руках и смотрела, как её подарок уходит за дверь в его сумке. Что-то внутри сжалось, тихо, без слов. Но она тут же распрямила это в себе.
«Он же о цветке заботится, — подумала она. — Заботливый».
Фиалку он не вернул ни через неделю, ни через две.
***
Кафе случилось в октябре.
Эдуард сам предложил, и Вера обрадовалась. Наконец-то нормальное место, со скатертями, с тихой музыкой. Она снова надела янтарные бусы, голубую блузку.
Они сели у окна. За стеклом моросил мелкий дождь, по асфальту бежали огни. Уютно.
Эдуард изучил меню обстоятельно.
— Я возьму солянку, отбивную с картофелем. И к ней, пожалуй, бокал вина. И десерт потом, медовик у них хвалят.
— Хороший аппетит, — улыбнулась Вера.
— А чего себе отказывать в кои-то веки, — он сложил меню. — А ты что будешь?
Вера есть не хотела, волновалась.
— А мне просто кофе. И салатик овощной.
— Вот это по-нашему, — одобрительно кивнул он, словно она поступила правильно, по-хозяйски. — Без излишеств.
Ел Эдуард долго, с удовольствием, рассказывал про соседа, который не умеет жить и потому вечно в долгах. Вера пила кофе маленькими глотками и слушала, и ей было почти хорошо. Почти.
Потом официантка принесла счёт на белом блюдце.
Эдуард придвинул блюдце к себе, надел очки, всмотрелся. Губы его зашевелились. Вера знала уже это движение наизусть.
Он считал.
Сосчитав, он чуть подвинул блюдце на середину стола. Постучал пальцем по бумажке.
— Давай пополам? Так честнее. По-современному.
Вера смотрела на счёт.
Там были его солянка, его отбивная, его вино, его медовик. И её кофе. И её салат.
Так честнее. Это он сказал. По-современному.
И в этот миг всё, что она полгода складывала из ваты и тумана, осыпалось разом. Без грома, без слёз. Просто осыпалось, как штукатурка со старой стены, и за ней оказалась голая правда, простая и некрасивая.
Не основательный. Не бережливый. Не опора.
Жадный. Обыкновенный жадный человек, который заказал на тысячу и хочет, чтобы она оплатила половину его обеда.
И не он был виноват. Он-то как раз был собой с первого дня, считал сдачу, забирал печенье, уносил подаренный цветок. Это она, Вера, шила ему из своей пустоты другого человека. Лепила опору из того, что опорой не было.
Она ждала, что захлестнёт обидой. Обиды не было. Был стыд, горячий, поднявшийся от шеи к лицу. А следом за стыдом, неожиданно, пришла лёгкость.
Вера открыла кошелёк.
Отсчитала ровно за кофе и за салат, по меню, до рубля. Положила деньги на блюдце, рядом со счётом. Мелочь негромко звякнула.
— Это за моё, — сказала она спокойно. — Остальное твоё.
Эдуард растерялся.
— Вер, я же не в этом смысле, я по справедливости… Мы же современные люди. Сейчас все так делают, поровну.
— Поровну, — повторила Вера. — Ты съел на тысячу, я на двести. Это у тебя называется поровну?
— Ну зачем же так считать…
— А ты всегда так считаешь. Каждую копейку. Вот и я научилась.
Она встала, надела плащ. Эдуард что-то говорил про то, что не надо обижаться на ерунду, что она не так поняла, что у него просто другой подход к деньгам.
Другой подход к деньгам. Вера однажды сама сказала эту фразу Люсе. Теперь она услышала её снаружи и едва не рассмеялась.
— До свидания, Эдик, — сказала она. — Фиалку можешь оставить себе. Поливай правильно.
И вышла, не оборачиваясь на его голос.
***
На улице моросило. Вера шла под мелким дождём, и капли садились на янтарь, и бусы блестели. Тёплые. Мамины.
Она не плакала. Внутри было пусто и чисто, как в комнате после генеральной уборки, когда вынесли лишнее и открыли форточку.
Дома она сняла плащ, повесила сушиться. Расстегнула бусы, положила в шкатулку. Постояла у тёмного окна.
Подоконник был пустой. На том светлом месте, где две недели стояла фиалка, остался только круглый след от горшка в пыли.
Вера усмехнулась. Не горько, а спокойно.
В выходной она сходила в цветочный и купила себе фиалку. Точно такую же, фиолетовую, бархатную, в простом глиняном горшке. Поставила на подоконник, на самое светлое место.
Полила сама. Земля потемнела, запахла влажным, живым. Под ногтем осталась тонкая чёрная полоска.
Эта фиалка была её. И никто её больше не заберёт «полить».
Вера поставила чайник, села к окну и стала смотреть, как по стеклу стекают капли. Телефон молчал, и тишина была не одинокой, а просто тихой.
Полгода она убеждала себя, что любит. Оказалось, любила не его. Любила опору, которой не было, и боялась снова остаться одна так сильно, что согласна была платить за чужой медовик.
Больше не согласна.
Она потрогала пальцем влажную землю в горшке и впервые за долгое время не стала придумывать себе ничего хорошего. Хорошее и так было. Вот оно, на подоконнике, фиолетовое, её собственное.