Марина наняла Зою, когда сыну было два. Три года тихой, незаметной помощи. А потом няня села за стол и сказала то, от чего у Марины онемели пальцы.
Марина нашла рисунок случайно. Перебирала бумаги в ящике комода, искала полис на машину, а наткнулась на лист А4, сложенный вчетверо. Развернула.
Дом. Три фигурки: большая, поменьше и совсем маленькая. Над маленькой Тёмка старательно вывел «я». Над средней, той что в юбке и с кудряшками, написал «зоя». А над большой, самой высокой, с палочками-руками и треугольником-платьем, стояло «мама».
Только мамой была не Марина. Она поняла это по волосам. У фигурки «мама» были короткие штрихи надо лбом, чёлка. У Марины никогда не было чёлки. У Зои была.
Лист лёг обратно в ящик. Марина закрыла комод и пошла на кухню, где уже закипал чайник.
Зоя появилась в их жизни, когда Тёмке было два года и четыре месяца. Марина помнила точно, потому что в тот день забирала результаты его аллергопроб из поликлиники на Вавилова. Пока сидела в очереди, листала объявления на форуме, и одно зацепило: «Опыт 11 лет. Без вредных привычек. Готова с проживанием».
Без проживания было никак. Муж Марины, Глеб, работал вахтой: три недели на Ямале, неделя дома. А у самой Марины контракт в проектном бюро с девяти до семи, иногда до восьми. Мать жила в Калуге, свекровь умерла за год до рождения внука.
- Мне нужен человек, который будет жить у нас, - сказала Марина по телефону. - Комната маленькая, девять метров, но отдельная.
- Мне хватит, - ответил спокойный голос. Низкий, чуть хрипловатый, будто женщина только что пила горячее.
Зоя пришла на собеседование в четверг. Ей было пятьдесят пять, рост метр шестьдесят два, короткая седая чёлка над широким лбом, руки крупные, с выступающими венами. Она села на край стула, не откинувшись на спинку, и положила ладони на колени.
- Я не курю, не пью, телевизор не смотрю. Готовлю просто. Борщ, каша, котлеты.
- А если ребёнок капризничает?
- Подожду. Дети капризничают не навсегда.
Марина посмотрела на Тёмку. Он стоял в дверях и разглядывал Зою так, как разглядывал новые игрушки: не трогая, но уже примеряя к себе.
- Попробуем неделю, - сказала Марина.
Неделя растянулась на три года.
Первый месяц Марина присматривалась. Камеру не ставила, но звонила по три раза в день. Зоя отвечала коротко, без раздражения.
- Поели. Гуляем. Спит.
Тёмка не плакал, когда Марина уходила утром. Это было странно, потому что до Зои он цеплялся за её ноги и выл так, что соседка снизу стучала шваброй в потолок.
К концу второго месяца Марина перестала звонить три раза. Хватало одного. К концу третьего не звонила совсем, только писала в мессенджер, и Зоя присылала фотографии: Тёмка с голубем в парке, Тёмка с пластилиновым динозавром, Тёмка спит, подложив ладошку под щёку.
Глеб, вернувшись с вахты, сказал:
- Нормальная тётка. Тихая.
Он не вникал в детали. Зоя его не раздражала, и этого было достаточно. Он переодевался, ел, играл с сыном полчаса, потом уходил к телевизору. Иногда Марина ловила себя на мысли, что с Глебом они разговаривают реже, чем с няней.
Зоя занимала мало места. В буквальном смысле: её комната была самая маленькая в квартире, бывшая кладовка, которую прежние хозяева переделали, добавив окно. Кровать, тумбочка, стул. На тумбочке иконка и очки в футляре. Ни фотографий, ни книг, ни безделушек.
Марина как-то заглянула, когда Зоя гуляла с Тёмкой. Кровать была заправлена так, что монетка бы отскочила. Запах чистоты, не хлорки и не отдушки, а именно чистоты: проветренная ткань, сухое дерево.
На подоконнике стояла кружка. Белая, без рисунка. Одна.
К осени Тёмка заговорил предложениями. «Зоя, дай», «Зоя, гулять», «Зоя, читай». Марину он тоже звал, но реже. Она приходила с работы к восьми, когда он уже был в пижаме и пах зубной пастой.
- Мам, Зоя мне сегодня кашу с яблоком делала.
- Вкусно было?
- Угу.
Он поворачивался к стене и засыпал. Марина сидела на краю его кровати ещё минуту, слушая дыхание. Потом выходила на кухню, где Зоя уже вымыла посуду и протёрла стол.
- Как он сегодня?
- Хорошо. На площадке подрался из-за лопатки, но потом помирились.
- Подрался?
- Толкнул мальчика. Я объяснила, что так не делают. Он понял.
Марина кивала и наливала себе чай. Иногда ей казалось, что она получает отчёт о чужом ребёнке. Не потому что Зоя была холодна. Как раз наоборот. Зоя знала про Тёмку больше, чем Марина. Какую кашу он любит, какую сказку просит на ночь, как называет соседскую кошку, чего боится в темноте.
Это знание лежало между ними, как стол, за которым они сидели. Обе видели его, ни одна не называла вслух.
Глеб стал приезжать реже. Вахта удлинилась до месяца, потом до полутора. Звонил через день. Разговоры стали короче.
- Как Тёмка?
- Нормально.
- Ну и хорошо.
Марина вешала трубку и думала: а он вообще скучает? По кому из них? Она не знала ответа и не хотела проверять.
Однажды вечером, когда Тёмка уже спал, Зоя спросила:
- Муж ваш скоро приедет?
- Через две недели.
Зоя помолчала. Потом сказала тихо, глядя не на Марину, а на свои руки:
- Вы если что, вы говорите. Я могу и на выходные остаться, если вам надо куда-то.
Марина не сразу поняла, что Зоя имела в виду. А когда поняла, горло перехватило. Не от обиды. От того, что чужой человек заметил то, что она сама пыталась не замечать. Пальцы легли на край столешницы, и она сжала их, пока костяшки не побелели.
- Спасибо, Зоя. Пока не надо.
Второй год прошёл ровнее. Тёмка пошёл в садик, но Зоя всё равно оставалась: забирала его к обеду, водила на рисование, гуляла, кормила, укладывала. Марина приходила к готовому: ребёнок сыт, уроки сделаны, в квартире чисто.
Иногда по выходным они гуляли втроём. Марина замечала, как Тёмка берёт Зою за руку привычным жестом, не глядя, не ища, просто зная, что рука там. С Мариной он так не делал. С ней он шёл рядом, иногда забегая вперёд.
Однажды в парке женщина на лавочке спросила:
- Это ваша мама?
Тёмка посмотрел на Зою. Потом на Марину.
- Это Зоя, - сказал он.
Женщина улыбнулась и не стала уточнять. Но Марина уловила, как Зоя чуть качнулась. Еле заметно, словно порыв ветра толкнул. И отвернулась к клумбе.
Вечером Марина лежала в кровати и смотрела в потолок. Глеб не звонил уже четыре дня. В соседней комнате Тёмка бормотал во сне. Через стену, в бывшей кладовке, было тихо.
Три человека в квартире. И каждый сам по себе.
В конце второго года Глеб сказал, что задержится на Ямале ещё на месяц. Потом ещё. Потом позвонил и попросил «поговорить нормально».
- Мне тут предложили постоянку. Жильё дают.
- И?
- Я думаю, может, мне пока тут пожить. Там условия хорошие. Деньги нормальные.
Марина стояла у окна. За стеклом мелкий дождь. На подоконнике стоял кактус, который Зоя притащила из цветочного, маленький, в глиняном горшке. Он неплохо прижился.
- Ты хочешь сказать, что не вернёшься?
- Я не это сказал.
- А что ты сказал?
Долгая пауза. Марина слышала, как на том конце шумит ветер. Или это было что-то другое.
- Давай после Нового года решим, - сказал Глеб.
Они не решили ни после Нового года, ни после. Глеб присылал деньги. Звонил Тёмке по воскресеньям. Приехал в марте на четыре дня, спал на диване, уехал.
Марина не плакала. Не потому что не хотела. Просто не получалось. Что-то внутри затвердело и не пропускало.
Зоя ничего не спрашивала. Но в ту неделю, когда Глеб уехал, стала варить бульон каждый день. Густой, с укропом. Ставила перед Мариной тарелку и уходила к Тёмке.
Бульон был горячий и солёный. Марина ела, обхватив тарелку ладонями. Тепло шло через керамику, поднималось по пальцам.
Третий год. Тёмке пять. Он рисовал, знал буквы, строил башни из лего и каждое утро будил Зою, стуча в дверь бывшей кладовки.
- Зой! Завтрак!
- Иду, иду.
Она выходила в халате, щурясь от света, и он хватал её за палец и тащил на кухню. Марина обычно уже пила кофе, стоя у окна. Они пересекались коротко: «доброе утро», «каша на плите», «я ушла».
Этот ритм казался единственно возможным. Как пульс. Не замечаешь, пока он не сбивается.
В октябре Марине позвонила бывшая коллега, у которой тоже была няня.
- Слушай, ты своей сколько платишь?
- Сорок пять.
- В месяц? С проживанием?
Марина подтвердила.
- Нормально. А оформила как?
- Никак. Наличными.
На том конце замолчали.
- Мариш, ты три года человеку платишь без договора? Она у тебя прописана?
- Нет, конечно.
- Ну, смотри. Просто будь аккуратнее.
Марина не поняла, к чему это. И забыла через пять минут. Потом вспомнила. И пожалела, что не расспросила подробнее.
Всё случилось в ноябре. Мокрый четверг, двадцать третье число. Марина запомнила дату, потому что на этот день у неё был назначен визит к стоматологу, и она отпросилась с работы пораньше.
Она открыла дверь ключом, тихо, думала, что Тёмка спит после обеда. Но он не спал. Сидел на полу в большой комнате и собирал паззл. Зоя была на кухне.
Марина поставила сумку, сняла куртку и пошла к ней. Зоя стояла у плиты, мешала что-то в кастрюле. Рукава закатаны до локтей. На столе стояли две кружки.
- Вы рано сегодня, - сказала Зоя, не оборачиваясь.
- Зуб отменили.
Зоя выключила плиту. Повернулась. И Марина увидела, что лицо у неё другое. Не злое, не расстроенное. Решительное. Как у человека, который долго собирался и наконец собрался.
- Марина, мне надо с вами поговорить.
- Что-то случилось?
- Нет. Просто… сядьте.
Марина села. Зоя села напротив. Между ними стоял чайник, солонка, салфетница с петухами, которую Тёмка выбрал в магазине год назад.
- Я хочу уйти, - сказала Зоя.
Марина не сразу нашла, что ответить. В голове промелькнуло: обидела чем-то, мало плачу, устала от ребёнка.
- Почему?
- Мне пятьдесят восемь. Суставы болят. Спина. Я не могу с пятилетним мальчиком так, как раньше. Ему нужен кто-то помоложе.
Это звучало разумно. Марина слушала и кивала, а внутри что-то медленно оседало, как штукатурка, которая долго держалась и вдруг пошла трещинами.
- Я понимаю, - сказала она. - Когда вы хотите...
- Через месяц. До конца декабря.
- Хорошо.
Марина потянулась к чайнику, чтобы занять руки. Налила себе. Зоя смотрела на неё и не двигалась.
- Есть ещё кое-что, - сказала Зоя.
И по тому, как изменился её голос, Марина поняла: вот оно. Не уход. Что-то другое.
Зоя достала из кармана халата сложенный лист бумаги. Положила на стол, разгладила ладонью. Марина видела, что пальцы у неё подрагивают. Еле заметно, но подрагивают.
- Я три года живу в этой квартире, - начала Зоя. - Три года без выходных. Три года ращу вашего сына. Готовлю, убираю, стираю, гуляю, лечу, когда болеет. Не жалуюсь. Я всё делала хорошо.
Марина кивнула. Это была правда.
- Я за это время не накопила ничего. Зарплата уходила на лекарства, на сестру в Брянске. У меня нет жилья. Нет пенсии нормальной. Нет ничего.
Зоя замолчала, облизнула губы. Марина ждала.
- Я хочу попросить вас. Не деньги. Долю.
- Долю?
- В квартире. Небольшую. Десять процентов. Или пятнадцать. Мне бы хватило, чтобы… чтобы было куда вернуться, если совсем плохо станет.
Марина откинулась на стуле. Спинка больно упёрлась между лопатками. Кухня качнулась, потом встала на место.
- Зоя, вы серьёзно?
- Да.
- Это квартира. Моя квартира. Мы с мужем её покупали.
- Я знаю. Я не требую. Я прошу.
Марина посмотрела на лист бумаги. Это была не претензия, не заявление. Просто написанные от руки строчки: «Прошу рассмотреть возможность оформить на моё имя долю в квартире по адресу…» Почерк аккуратный, буквы круглые, школьные.
- Кто вам это посоветовал? - спросила Марина, и собственный голос показался ей чужим.
- Никто. Я сама.
- Вы же понимаете, что это невозможно?
Зоя не ответила. Она сидела, положив руки на стол, и смотрела на Марину прямо, без вызова, но и без стыда.
Марина встала, вышла в коридор. Постояла у зеркала, не глядя в него. Вернулась.
- Зоя, я вам благодарна за всё, что вы делали для Тёмки. Но квартира. Это не зарплата, не премия. Это не в моих возможностях.
- Я понимаю.
- Тогда зачем вы просите?
- Потому что если не попросить, то точно не дадут.
Эта фраза повисла в воздухе. Марина хотела разозлиться, но не получалось. Что-то в этой логике было такое простое и такое отчаянное, что злость не находила точки опоры.
- А если я скажу нет?
- Я уйду, как договорились. В конце декабря.
- И всё?
- И всё.
Тёмка заглянул на кухню. В руке у него был кусок паззла.
- Зой, у меня небо не собирается.
- Я сейчас приду.
Он убежал. Зоя встала, забрала лист со стола, сложила обратно вчетверо и убрала в карман.
- Вы подумайте, - сказала она. - Я не тороплю.
И ушла к Тёмке собирать небо.
Марина не спала в ту ночь. Лежала на спине, слушала, как за стеной тикает будильник в Зоиной комнате. Маленький, круглый, с белым циферблатом. Зоя не доверяла телефонным будильникам.
В голове крутилось. Наглость. Это первое слово, которое пришло. Потом: а может, она право имеет? Нет. Какое право? Мы ей платили. Она работала. Всё честно.
Но голос внутри не замолкал. Три года. Она три года жила в клетушке без единой фотографии на стене. Три года варила бульон, когда Марина не могла есть. Три года укладывала чужого ребёнка, который рисовал её выше мамы.
Марина перевернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком. Зоя стирала бельё по четвергам, развешивала на балконе, даже зимой, говорила, что от мороза бельё «дышит».
Нет. Квартиру отдавать нельзя. Даже долю. Это безумие.
Но что тогда?
Утром Марина позвонила подруге. Светлана работала юристом в управляющей компании, не бог весть какая практика, но кодексы знала.
- Свет, у меня вопрос. Если человек живёт в квартире три года без регистрации, без договора, может он претендовать на долю?
- Нет. С чего бы?
- Просто живёт и работает.
- Это трудовые отношения. Они к собственности не имеют отношения. Другое дело, если она подаст в суд за неоформленный труд. Три года без договора, без отчислений. Это для тебя проблема, не для неё.
- В смысле?
- В прямом. Ты три года не платила за неё налоги, не делала отчисления в фонды. Она может пойти в трудовую инспекцию. Или в суд. И тебе прилетит.
Марина сжала телефон так, что чехол скрипнул.
- Но она просит не это. Она просит долю в квартире.
- На долю у неё нет прав. Ноль. Квартира твоя, приобретена в браке, но няня к ней не имеет юридического отношения. Ни по закону о собственности, ни по семейному кодексу. Другое дело, морально…
- Я не про мораль.
- Ну, тогда скажи нет и оформи расторжение нормально. Заплати ей выходные, если хочешь. Но долю не давай. Это прецедент, который потом не развернёшь.
Марина повесила трубку и почувствовала, что ей не стало легче. Наоборот. Теперь к Зоиной просьбе добавился страх: а вдруг она знает про налоги? А вдруг это не просьба, а первый шаг?
Вечером Марина пришла домой позже обычного. Тёмка уже поужинал. Зоя мыла посуду.
- Марина, там суп на плите. Гороховый.
- Спасибо.
Она села за стол. Достала ложку из сушилки. Суп был горячий, с копчёностями, густой. Зоя всегда варила так, что ложка стояла.
Марина ела и смотрела в Зоину спину. Сутулая, широкая в плечах. Халат застиран, но чистый. На пятке правой тапочки дырка, через которую виден шерстяной носок.
Три года этот человек жил в её доме. Готовил, убирал, растил её сына. И за всё это время Марина ни разу не спросила: а где ваши дети? А муж был? А вы вообще откуда?
- Зоя.
- Да?
- Можно вопрос?
Зоя закрыла воду, повернулась. Вытерла руки полотенцем, медленно, палец за пальцем.
- У вас есть кто-нибудь? Родные?
- Сестра в Брянске. Я говорила.
- А дети?
- Нет.
- Муж?
- Был. Давно.
Зоя повесила полотенце на крючок. Ровно, чтобы края совпали.
- Я всю жизнь работала в чужих семьях. Сначала домработницей, потом няней. Двадцать три года. Шесть семей. Ваша седьмая.
Марина отложила ложку.
- И что было после каждой?
- Новая семья.
- А между ними?
- Съёмная комната. Или вокзал, если деньги кончались.
Зоя сказала это без надрыва, без жалости к себе. Как расписание электричек: сухо, точно, ничего лишнего. И от этого стало ещё хуже.
Марина не могла уснуть и в эту ночь тоже. Встала в два, пошла на кухню. Налила воду, поднесла стакан к губам, поставила обратно.
Двадцать три года в чужих семьях. Шесть семей до Марининой. Двадцать три года без своего дома, без своей кружки на своей полке, без своего угла, куда можно вернуться и закрыть дверь.
Зоина комната в их квартире: девять метров, кровать, тумбочка, стул. Белая кружка на подоконнике. Одна.
Марина вдруг поняла, почему Зоя попросила долю. Не от жадности и не от хитрости. От усталости. Глубокой, многолетней усталости от жизни без точки опоры. Человек двадцать три года стоит на чужом полу. И в какой-то момент ему хочется, чтобы хотя бы один квадратный метр был его.
Но понять не значит согласиться. Марина это тоже понимала.
На следующий день она позвонила Глебу. Он ответил не сразу, голос сонный.
- Чего?
- Нам надо поговорить. Про Зою.
- Чего она?
- Уходит. И просит долю в квартире.
Пауза. Долгая.
- Какую долю?
- В квартире. Десять или пятнадцать процентов.
- Она что, с ума сошла?
- Глеб.
- Нет, ну серьёзно. Мы ей платили. Она работала. При чём тут квартира?
- Я знаю. Но она три года жила у нас.
- И что? Я в общаге пять лет жил, мне никто долю не предложил.
Марина прижала телефон к уху и закрыла глаза. За окном ветер качал фонарь. Тень от него ползла по потолку, как маятник.
- Я не говорю, что надо давать. Я говорю, что надо решить, как.
- Как: сказать нет. И всё.
- А Тёмка?
- Что Тёмка?
- Он к ней привязан.
- Найдём другую.
- Другую Зою?
- Марин, ты мне позвонила посоветоваться или поспорить?
- Посоветоваться.
- Вот совет: скажи нет. Дай ей денег на прощание, если хочешь. Но квартиру не трогай.
Он повесил трубку. Марина ещё минуту держала телефон у лица. Потом положила экраном вниз.
Декабрь начался. Зоя вела себя как обычно. Варила, гуляла, читала Тёмке на ночь. Ни разу не напомнила о разговоре, не давила, не намекала. Лист бумаги больше не появлялся.
Тёмка ничего не знал. Бегал между ними, приносил рисунки, просил мультик, капризничал из-за шапки. Обычный декабрь обычного пятилетки.
Марина работала и думала. На работе считала сметы, дома считала варианты.
Вариант первый: сказать нет, дать денег, попрощаться. Чисто, юридически безупречно. Зоя уходит в никуда, но это её выбор.
Вариант второй: оформить долю. Безумие. Квартира обесценивается, появляется совладелец, потом проблемы при продаже, при разводе, при наследстве.
Вариант третий. Он родился сам, где-то между утренним кофе и вечерним душем, когда Марина стояла под водой и слушала, как капли стучат по кафелю.
Вариант третий был другим.
За неделю до Нового года Марина попросила Зою сесть.
- Зоя, я подумала.
- Я слушаю.
- Долю в квартире я вам оформить не могу. И не потому что жалко. А потому что юридически это создаст проблемы, которые потом не решить. Ни мне, ни вам.
Зоя кивнула. Лицо не дрогнуло. Как будто она ждала именно этого.
- Но я хочу вам предложить другое.
Марина достала из сумки папку. Внутри были два листа, напечатанных.
- Я оформлю вам официально трудовой договор задним числом. Три года. Зарплата, стаж, отчисления в пенсионный фонд. Всё, что положено. Это мой долг, и я его закрою.
Зоя молчала.
- И ещё. У мужа моей коллеги есть квартира в Подольске. Однушка. Сдаётся за шестнадцать тысяч. Я оплачу вам аренду за первый год. Полностью. Потом, когда пенсия пойдёт, вы разберётесь.
Марина положила папку на стол. Рядом с солонкой и салфетницей с петухами.
- Это не доля в квартире. Я знаю. Но это то, что я могу.
Зоя не шевелилась. Потом подняла руку и прижала к губам. Не для того чтобы скрыть что-то. Просто так. Как прижимают, когда слова застревают на выходе.
- Подольск, - сказала она наконец.
- Да. Тихий район. Рядом парк.
- Там есть кухня?
- Маленькая. Но есть.
- Своя.
- Своя.
Зоя опустила руку. Посмотрела на Марину. И впервые за три года Марина увидела в её глазах не спокойствие и не смирение, а что-то рыхлое и живое, что-то, что Зоя прятала под аккуратно заправленным покрывалом и отсутствием фотографий.
- Я подумаю, - сказала Зоя.
Но обе знали, что думать не о чем.
Тридцатого декабря Зоя собрала вещи. Один чемодан, среднего размера, коричневый, с потёртыми углами. Кружку с подоконника завернула в полотенце и положила сверху.
Тёмка стоял в коридоре и смотрел, как она застёгивает молнию.
- Ты уезжаешь?
- Да.
- Надолго?
- Да.
Он помолчал. Потом подошёл и обнял её за ногу. Зоя присела, погладила его по голове. Ладонь у неё была большая, и голова Тёмки целиком поместилась в ней.
- Ты приедешь?
- Приеду.
- А когда?
- Скоро.
Она выпрямилась. Посмотрела на Марину.
- Спасибо, - сказала Зоя. - За всё.
- И вам.
Марина хотела добавить что-то ещё, но слова не складывались. Она открыла дверь. На лестнице пахло ёлкой: соседи поставили живую, и хвоя осыпалась на ступеньки.
Зоя вышла. Чемодан стукнул о порог.
Марина закрыла дверь. Постояла, прижавшись лбом к холодному дерматину.
Тёмка потянул её за рукав.
- Мам. А Зоя правда приедет?
- Правда.
Он кивнул и ушёл к себе. Через минуту из комнаты донёсся стук лего.
Вечером Марина зашла в бывшую Зоину комнату. Кровать заправлена. Тумбочка пустая. На подоконнике остался круглый след от кружки. Светлый на тёмном дереве.
Она провела пальцем по этому кругу. Дерево было тёплое от батареи.
Девять метров. Три года. Один человек.
Марина выключила свет и закрыла дверь.
В январе она отвезла документы на оформление договора. Бухгалтер посмотрела на неё поверх очков:
- Задним числом за три года? Вы понимаете, что штрафы будут?
- Понимаю.
- Сами на себя берёте?
- Сами.
Бухгалтер пожала плечами и начала заполнять формы.
Марина вышла на улицу. Январский воздух был сухой, колючий. Она вдохнула глубоко, и холод прошёл до самых рёбер.
В кармане зазвонил телефон. Номер незнакомый. Она взяла.
- Марина, это Зоя. Я со стационарного. Хотела сказать: я переехала. Кухня и правда маленькая. Но плита четырёхконфорочная.
Марина засмеялась. Впервые за долгое время.
- Зоя, приезжайте к нам в субботу. Тёмка рисунок для вас сделал.
- Какой?
- Дом. С четырьмя фигурками.
- Четырьмя?
- Он вас не вычеркнул. Просто пририсовал ещё один дом. Рядом.
На том конце тихо. Потом:
- Приеду.
Марина убрала телефон и пошла к метро. Снег хрустел под ботинками. Она не оглядывалась.
На подоконнике в бывшей Зоиной комнате по-прежнему стоял кактус. Маленький, в глиняном горшке. Марина поливала его по четвергам, как делала Зоя.
Он рос медленно. Но рос.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: