– Жидковато, Мариша. И соли мало. У мамы борщ гуще был.
Сергей даже глаз не поднял от тарелки. Сказал так, между делом, будто погоду обсуждал. А свекровь, сидевшая напротив, тут же закивала.
– Я же говорю, Мариночка, тебе руку набивать ещё и набивать. Восемнадцать лет замужем, а суп как у студентки.
Я держала половник. Стояла у плиты. И слушала это в тысячный раз.
Лариса уткнулась в телефон, но усмехнулась так, чтобы все услышали. Племянник Артём ел молча – ему вообще было всё равно, он любил, когда есть.
А я готовила сегодня с шести утра. Борщ варила на мясной кости, два часа томила. Потом второе, потом салат, потом компот. К обеду муж приходит с работы – значит, к обеду горячее. Вечером опять горячее. Так каждый день. Восемнадцать лет.
– Я старалась, – сказала я тихо.
– Ну старалась, старалась, кто ж спорит, – свекровь налила себе ещё. – Только вкус нужен. Вкус, Мариночка, или есть, или нет. У нас в роду все мастерицы были. Ты вот не из таких.
Я молча села за стол. Взяла свою тарелку, посмотрела на красный круг борща – моего борща, на котором я простояла четыре часа, считая с базаром и чисткой свёклы. И поставила обратно на плиту.
– Ты чего? – муж наконец посмотрел.
– Раз невкусно – я доедать не буду.
– Да ладно тебе, нормально всё, – пробормотал он.
– Тамара Петровна сказала, что у мамы было лучше. Значит, я ем у себя в комнате.
Я налила себе в кружку чая, взяла кусок хлеба и вышла. За спиной свекровь хмыкнула.
– Обиделась. Ну и характер у тебя, Серёжа, жена.
Я закрыла за собой дверь нашей с мужем спальни и села на кровать. Кружка обжигала пальцы. И я только сейчас почувствовала, что у меня дрожат руки – не от обиды, нет. От усталости. От того, что я уже четвёртый год слышу это «у мамы вкуснее» – с тех пор как Тамара Петровна стала ходить к нам каждый день. Сначала «на полчасика», потом «обедать», потом просто – к ужину.
А вот уже год и три месяца у нас живёт ещё и Лариса. С Артёмом. Развелась с мужем, и Сергей сказал: «Куда же мы её денем». Я тогда ничего не сказала. Они мне родня всё-таки. Думала – на месяц, на два. Потом она устроится. Снимет.
Не сняла.
Я слышала, как они там, на кухне, доели мой борщ до последней капли. Котлету мою тоже забрали – Артём попросил вторую.
Из коридора донёсся голос Тамары Петровны:
– Серёж, ты бы её на курсы какие-нибудь записал. А то стыдно перед людьми.
Муж ответил что-то невнятное.
А я сидела и думала про супницу. Фарфоровую, со сколом на ручке. Она от мамы у меня осталась. В ней я всегда подавала суп – по воскресеньям, когда Кирилл приезжал из Питера. Тамара Петровна её ненавидела. Говорила – «уродская», «выбрось». Но я не выбрасывала.
Я допила чай. Поставила кружку на тумбочку. И почему-то подумала: «Этот раз последний. Просто последний». Что именно последний – ещё не знала.
А потом услышала, как Лариса говорит свекрови:
– Мам, а вы завтра придёте? У нас холодильник пустой, надо бы по-человечески поесть наконец.
***
В воскресенье свекровь позвала меня к себе. «На урок», как она выразилась. Я знала, что это значит: будет показывать, «как надо», а я должна стоять рядом и смотреть.
Я поехала. Сергей сказал – съезди, не позорь маму, она же старается.
Тамара Петровна встретила меня в фартуке. На столе уже лежали овощи, мясо, всё разложено. Лариса приехала вслед за мной – «посмотрю, мама, у тебя руки золотые». В руках у неё был телефон.
– Снимать буду, – сказала она. – Для своего блога. Уроки от свекрови невестке. Народ обожает.
Я ничего не сказала. Сняла куртку. Встала у стола.
Тамара Петровна начала с торжественного голоса:
– Значит так, Мариночка. Борщ – это не вода с овощами. Это душа.
Лариса хихикнула. Камера была направлена на меня. Я видела на экране своё лицо – уставшее, без макияжа, с выбившейся прядью.
Свекровь резала свёклу. Объясняла. Растягивала слова, будто я по-русски не понимаю.
– Сначала пассеруем. Видишь, Мариночка? Не жарим, а пассеруем. Это разные вещи.
Я кивала.
– А ты как делаешь? Признавайся.
– Так же, – сказала я.
– Ну значит не так же, раз у тебя получается то, что получается, – засмеялась свекровь.
Лариса захохотала громче. Камера тут же затряслась в её руке.
Я стояла и считала про себя. Сто двадцать тысяч рублей в год Тамара Петровна получает с меня едой – это если по-честному посчитать, что она ест у нас обедов триста штук в год, ужинов столько же. Лариса с Артёмом – больше двухсот тысяч за год. С моей зарплаты бухгалтера тридцать пять тысяч уходит на еду каждый месяц. Сергей не считает. Он даёт мне свою половину и не вникает, хватает или нет.
А мне не хватает. Я в декабре заняла у Кирилла, у сына. У сына, который живёт на стипендию и подработке.
– А вот теперь главное, – свекровь подняла палец. – Закладываем мясо в холодную воду. Чтобы бульон был.
– Я тоже в холодную, – сказала я.
– Не может быть. У тебя бульон жидкий.
– Вы его не пробовали.
– А мне и не надо. Я вижу.
Лариса опустила телефон.
– Мариш, ну не злись. Тебе же помогают. Бесплатно, между прочим.
Я повернулась к ней. Хотела сказать, что бесплатно у меня живёт она – вместе с двенадцатилетним мальчиком, который ест по три тарелки. Что я каждый месяц выгребаю с карты до копейки. Что Кириллу денег на новые ботинки не отправила, потому что Артём попросил планшет на день рождения, и Сергей купил – с общих.
Но я не сказала. Я улыбнулась.
– Учусь у вас, Тамара Петровна. Спасибо. Мне пора.
– Куда пора? Я ещё не закончила!
– На рынок. За свёклой. У меня закончилась.
Я надела куртку. Лариса крикнула вслед:
– Маринка, ну ты что обиделась? Я же шутя!
Я вышла. На лестнице пахло чужими щами. У соседского окна, на третьем этаже, стояла Зинаида Михайловна – моя соседка по подъезду, одинокая пенсионерка. Помахала мне. Я помахала в ответ.
В маршрутке я сидела у окна и смотрела на серые улицы. Где-то в кармане жужжал телефон – Лариса прислала видео: «Лучшее, посмотри!». Я не открыла.
Дома легла на кровать и уснула. Впервые за неделю – без будильника. Когда проснулась, в холодильнике стоял пакет с продуктами, который Сергей привёз. Я заглянула: пельмени, сосиски, майонез, две булки.
«Готовь», – было написано на коробке пельменей.
А я подумала: на даче у мамы морозильник пустой. Большой. Туда вмещается полгода заготовок.
И сама удивилась – с чего это мне такое в голову.
***
Юбилей мужа – пятьдесят лет – я готовила два дня.
Холодец на четыре блюда. Пять салатов. Курица в духовке, рыба под маринадом, заливное. Торт на заказ – с фотографией Сергея и надписью «Любимому». Стоил девять тысяч. Я их откладывала с октября.
Гостей было четырнадцать человек. Родня мужа в основном – двоюродные братья, тётки, племянники. Из моей родни только Кирилл прилетел на сутки.
Я выставляла блюда. В фарфоровой супнице маминой – солянка. Свекровь, проходя мимо, посмотрела и фыркнула:
– Опять эта рухлядь. Серёж, ну скажи ты ей.
Сергей сказал:
– Мам, ну ладно.
Тамара Петровна поставила на стол свой пирог. С яблоками. Накрыла полотенцем – торжественно, как реликвию.
– Это мой подарок сыну. Любимый его.
Я ничего не сказала. Просто продолжала носить тарелки.
За столом всё шло нормально. Гости ели, хвалили. Тётка мужа сказала, что давно такой солянки не пробовала. Кирилл подмигнул мне через стол.
А потом подали торт.
И тут Тамара Петровна громко, так чтобы слышали все четырнадцать человек, сказала:
– Ну хоть пирог нормальный. На покупное хоть не польстились.
Стало очень тихо.
Лариса засмеялась первой.
– Мам, ну ты даёшь! Хотя правда, Мариш, ну не дано тебе. Не дано. У кого-то руки, у кого-то нет. Не позорься, не пеки.
Я держала торт. Девять тысяч. Двое суток готовки. С фотографией мужа.
Я посмотрела на Сергея. Он смотрел в тарелку.
Кто-то из гостей кашлянул. Двоюродный брат мужа сказал тихо:
– Лариса, ну зачем так.
– А что я такого сказала? Правду. Маринка не обижается, она же умница.
Я поставила торт на стол. Аккуратно. Чтобы свечи не упали.
И сказала громко, спокойно, на весь зал:
– Я завтра уезжаю к маме на неделю. Тамара Петровна, вы как раз покажете класс. Лариса – поможете. Сергей доест мою «непропечённую еду». Без меня. Семь дней.
Свекровь захлопала глазами.
– Как это уезжаешь? У тебя работа!
– Я взяла отпуск. С завтрашнего дня.
– Мариша, ты что устраиваешь?! Гости же!
– А я что устраиваю? – я улыбнулась. – Я еду к маме. Раз тут от моей еды все морщатся – пусть теперь будет ваша. От души.
Кирилл поднялся.
– Мам, я с тобой. Полечу с тобой.
Сергей наконец-то поднял глаза.
– Марин, ну перестань. Мам, ну скажи что-нибудь.
Тамара Петровна сжала губы.
– Это её обиды. Пусть едет, отдохнёт. Мы как-нибудь.
Гости разъехались часам к одиннадцати. Я мыла посуду. Сергей подошёл, обнял сзади.
– Не уезжай. Мама же не со зла.
– Сергей, я устала, – сказала я в раковину. – Просто устала. Я хочу неделю не слышать про свой суп.
Он не ответил.
Утром я уехала. Кирилл проводил меня до автовокзала, поцеловал в макушку и улетел в Питер. На даче у мамы было тихо. Пахло яблоками. Я открыла морозильник, посмотрела внутрь. Пусто. Чисто. Большой.
«Туда вмещается полгода», – опять подумала я. И снова сама себе удивилась.
***
Я вернулась через неделю.
Думала – встретят. Соскучатся. Хотя бы скажут «как доехала».
Нет.
Открываю дверь – в квартире пахнет горелым. Лариса валяется на диване, листает телефон. Артём за компьютером. Свекровь на кухне – не моей, у себя, но как раз появилась.
– О, вернулась, – Лариса даже не подняла головы. – Слушай, ты бы поскорее. Мы тут с голоду пухнем. Серёжка вчера пельмени варил – мука какая-то, не еда.
Свекровь крикнула из коридора:
– Мариша, иди готовь. Срочно борщ нужен. Нормальный, не как раньше.
Я молча разулась. Прошла в кухню. На столе – грязная посуда за неделю. Раковина забита. Холодильник, я открыла – четыре сосиски, пол-литра кефира, банка майонеза. Все продукты, которые я закупала перед отъездом, прикончили. Деньги – тридцать пять тысяч, которые я оставила Сергею на неделю, – он сказал: «Закончились. Лариска заказывала суши».
Я закрыла холодильник.
Лариса с дивана:
– Маринка, ну ты слышишь? Свари нормального борща, а не той бурды, которую обычно варишь. У меня от твоей еды изжога была всю неделю до отъезда.
Свекровь подошла, села за стол.
– Мариночка, я понимаю, ты отдохнула. Но мы есть хотим. Твой суп невкусный, но другого нет. Готовь.
Я стояла у плиты. И вот тогда я почувствовала это – не злость, не обиду. А такую ясность, как будто туман сошёл.
Восемнадцать лет.
Четыре часа в день у плиты.
Год и три месяца Лариса с Артёмом живут даром.
И за всё это – «бурда», «невкусно», «не дано».
Я взяла кастрюлю, в которой собиралась варить борщ. Молча сняла с плиты. Поставила на пол.
– Мой суп не вкусный? – сказала я ровно. – Тогда обедать сегодня не будете.
Я убрала кастрюлю в шкаф под раковиной.
Лариса приподнялась с дивана.
– Ты чего, шутишь? Мам, она шутит?
Свекровь нахмурилась.
– Мариша, не дури. Что значит «не будете».
– То и значит. Ужина тоже не будет. И завтрака. Я больше не готовлю.
– Серёжа! – закричала свекровь. – Серёжа, иди сюда! Жена твоя сошла с ума!
Сергей вышел из ванной с полотенцем на шее.
– Что случилось?
– Она готовить отказывается!
Сергей посмотрел на меня. Устало.
– Марин, ну хватит. Поешьте все, поговорим вечером.
– Нет, Сергей. Не поешьте. Открой холодильник.
Он открыл.
И вот тут они не поверили.
Потому что пока они тут возмущались, я с самого утра, как только встала, – пока все спали, пока Сергей был в душе, – вынесла из холодильника всё. Всё, что я купила вчера на обратном пути с автовокзала на свои деньги. Мясо, овощи, молоко, масло, сыр, фарш. Двенадцать пакетов.
Восемь пакетов я отнесла наверх, Зинаиде Михайловне – соседке, которая живёт на одной пенсии в десять тысяч. Сказала: «Возьмите. У меня лишнее». Она заплакала.
Остальное – четыре пакета заготовок – я погрузила в багажник такси и отправила маме на дачу. В тот самый морозильник. Большой. На полгода.
А в холодильнике у нас остались: четыре сосиски, пол-литра кефира, банка майонеза. И всё.
Сергей стоял с открытой дверцей. Свет горел. В нём отражались сосиски.
Лариса вскочила с дивана и побежала на кухню.
– Где еда?! Где еда, я тебя спрашиваю?!
– Там, где не «бурда», – сказала я. – Я свою долю – тридцать пять тысяч в месяц – с сегодняшнего дня покупаю отдельно. Храню отдельно. Ем отдельно. Если кто-то хочет есть мою «невкусную еду» – платите. Не хотите – готовьте сами.
Свекровь схватилась за грудь.
– Серёжа, она спятила! Вызывай скорую!
– Мам, погоди, – Сергей закрыл холодильник. – Марин, ты серьёзно?
– Серьёзнее не бывает.
Я взяла свою сумку, в которой была еда на сегодня – йогурт, яблоки, кусок курицы, который я приготовила себе у мамы. И пошла в спальню.
Закрыла дверь.
Села на кровать.
И в первый раз за восемнадцать лет – улыбнулась тому, что увидела свою же тарелку. Свою. Не для пятерых.
За дверью кричали. Лариса требовала, чтобы я «прекратила истерику». Свекровь обещала позвонить «всем». Сергей молчал.
Я ела курицу. Курица была вкусная.
***
Укроп на подоконнике, который я посадила перед отъездом к маме, пошёл в стрелку. Я и не заметила, как.
Лариса сняла квартиру и съехала. Через двенадцать дней после того утра. Уехала с Артёмом, оставив на столе записку: «Спасибо за гостеприимство». Без подписи. Дверью хлопнула так, что у соседей зеркало в коридоре упало – Зинаида Михайловна потом рассказывала. Она же мне новости и приносит.
Свекровь не приходит. Звонит Сергею каждый день, плачет в трубку, рассказывает родне, что я «помешалась», «нагрубила матери», «выгнала родную сестру с ребёнком».
А я и правда выгнала. Не выгоняла, конечно. Просто перестала кормить.
Сергей со мной разговаривает мало. Утром: «Кофе будешь?» Вечером: «Спокойной ночи». Готовит себе сам. Чаще всего яичницу – с горелыми краями, потому что отвлекается на телефон. Один раз попросил меня показать, как варить гречку. Я показала. Молча. Без замечаний.
Холодильник у нас теперь как в общежитии – моя полка и его полка. Я свою закрываю на пакет. Он на свою кладёт пельмени, сосиски, иногда докторскую. Сам ездит за продуктами в субботу. Возвращается удивлённый – «как же дорого». Я не комментирую.
Фарфоровую супницу со сколом я убрала на самый верх. Не разбила. Просто убрала. Суп я больше не варю. И никто его у меня не просит.
Кирилл прилетел на ноябрьские. Посмотрел на наш холодильник, на полки, на закрытый пакет – и обнял меня.
– Мам, ты молодец, – сказал он. – Я давно ждал.
Восемнадцать лет я простояла у плиты по четыре часа в день, тратя из своей бухгалтерской зарплаты ровно столько, чтобы не отправить Кириллу денег на новые ботинки. И за всё это – «бурда», «не дано», «у мамы вкуснее». Можно было поговорить, как взрослые? Можно. Семнадцать раз я пробовала. На восемнадцатый – вынесла продукты соседке.
Перегнула я палку, оставив золовку с двенадцатилетним мальчиком без ужина? Или у женщины, которую год и три месяца кормят бесплатно и называют её еду «бурдой», заканчивается терпение именно так? А вы – на моём месте, после восемнадцати лет «у мамы вкуснее» – продолжали бы варить борщ?