– Аня, ну что за вода вместо борща, – свекровь отодвинула тарелку и поморщилась так, будто я ей помои налила.
Я стояла у плиты в собственной кухне и считала ложкой круги по супу. Три часа варила. Свёклу запекала отдельно, как мама учила. Бульон процеживала через марлю. И всё это – «вода».
Тамара Михайловна жила у нас четвёртый год. Когда-то приехала «на месяц помочь с Алисой» – дочка тогда в первый класс пошла. Месяц растянулся. Свою однушку она продала, деньги отдала Сергею на новую машину, а сама поселилась в нашей второй спальне. С тех пор мой дом перестал быть моим.
– Мама правильно говорит, – Серёжа даже глаз от телефона не поднял. – Ты соль положила?
– Положила.
– А вкуса нет, – свекровь встала, взяла тарелку и понесла к раковине. Я смотрела, как три литра моего труда уходят в слив. Свёкла. Мясо. Утро воскресенья. Всё – в трубу.
Это было не первый раз. И не пятый. За четыре года я перестала считать.
Алиса сидела за столом и тихо доедала свой суп. Десять лет – она уже понимала, что лучше молчать. Дочка подняла на меня глаза, и я увидела, что она тоже это видит. И ей стыдно за бабушку. Или за меня.
– Завтра борщ переваришь, – свекровь вытирала руки моим полотенцем. – И не клади столько лука. У Серёжи изжога.
– У Серёжи никогда не было изжоги.
– Будет.
Я обернулась к мужу. Он, наконец, посмотрел на меня. И улыбнулся той самой улыбкой, которая когда-то казалась мне доброй. «Ну мама же, потерпи».
Двенадцать лет я слышала это «потерпи». На моих плечах в тот день был мамин синий шарф – она оставила его мне перед смертью, и я носила его дома, когда было тяжело. Я подтянула концы шарфа покрепче. И вот опять – нож, доска, лук. Завтра снова.
Свекровь вышла из кухни. Я молча убрала кастрюлю в холодильник. Потом достала пачку пельменей.
– Ужинать будешь? – спросила Серёжу.
– Конечно.
– А мама?
– А мама что?
– На неё варить?
Он удивлённо поднял брови. Я повернулась к плите и поставила воду. Ровно на двоих. Себе и Алисе.
Вечером свекровь пришла на кухню и заглянула в кастрюлю. Пельмени уже доваривались. На столе стояли две тарелки.
– А мне? – спросила она.
– А вам не понравилась моя вода, – я выловила первый пельмень и попробовала на готовность. – Я подумала, вы голодать не будете. У вас же своя пенсия и магазин в трёх минутах.
Тамара Михайловна открыла рот. Закрыла. Посмотрела на сына. Сын делал вид, что читает почту.
– Я тебе это припомню, Аня, – сказала свекровь тихо.
– Записывайте, – я подвинула Алисе её тарелку. – У меня память тоже хорошая.
Свекровь ушла к себе. Я слышала, как хлопнула дверца холодильника – она доставала кефир. И ела одна. Мне на секунду стало стыдно. А потом я вспомнила три литра борща в раковине и стыд прошёл.
– Мам, ты молодец, – шепнула Алиса.
Я промолчала. Через две недели – её юбилей. Шестьдесят пять. Уже звонили её сёстры из Воронежа.
***
Через неделю я вернулась с работы и поняла – она была в нашей спальне.
Не догадалась. Поняла сразу, по запаху. Тамара Михайловна пользовалась духами «Красная Москва», и этот сладкий шлейф нельзя было ни с чем перепутать. Он висел в спальне, в гардеробной, на полке с моими вещами.
Я открыла шкаф. Первое, что бросилось в глаза – пустая вешалка. Мамино платье. Тёмно-синее, с кружевным воротничком. Мама в нём была на моей свадьбе. Потом её не стало, и я носила это платье раз в год, в день её рождения. Просто доставала, прикладывала к щеке. Оно пахло маминым кремом.
Вешалка – пустая.
Рядом, на соседнем крючке, висел мой синий шарф. Его свекровь не тронула – не узнала, видимо, что это тоже мамин. И на том спасибо.
Я прошла по коридору. Свекровь сидела в гостиной с чашкой чая.
– Тамара Михайловна, где моё синее платье?
– Какое?
– Мамино.
– А, эта тряпка с воротничком, – она отхлебнула. – Я выбросила. Моль на нём. Я тебе три раза говорила – проветривай шкафы. Не слышишь.
– Когда выбросила?
– Утром. Уже мусоровоз увёз.
Я постояла секунду. Потом прошла в её комнату. Открыла её шкаф. И начала вынимать её платья, кофты, юбки и складывать стопкой на её кровать. Не швыряла. Аккуратно. Как она когда-то аккуратно сняла мамино платье с вешалки и вынесла на лестницу.
Через двадцать минут её шкаф был пуст. А все мои вещи я перенесла туда. Свои блузки, свои свитера, свою куртку. Закрыла дверцы. Щёлкнул замок.
– Ты что делаешь?! – она стояла в дверях.
– Перевешиваю. У вас тут моль, видимо. Я её с моим платьем не заметила, но раз вы её видите – значит, она здесь живёт. В вашем шкафу. Я свои вещи переношу в безопасное место.
– Это мой шкаф!
– В моей квартире.
Она задохнулась. Шагнула ко мне. Я не отступила.
– Серёжа! Серёжа, иди сюда! Аня сошла с ума!
Муж пришёл. Посмотрел на гору одежды свекрови. На запертые дверцы. На меня. И сказал:
– Ань, ну зачем ты так с мамой?
– А она зачем так с моей мамой?
Он не понял. Он, правда, не понял. Двенадцать лет вместе – и не понял.
– Какой мамой?
– С моим платьем. Маминым. Которое она выбросила утром.
– А, – сказал Сергей. – Ну это же старая тряпка, Ань. Не расстраивайся. Купим тебе новое.
И ушёл смотреть футбол. Свекровь стояла среди своих вещей и смотрела на меня так, будто я её ударила. А я смотрела на пустую вешалку в её бывшем шкафу и думала о маме. И о том, что мама бы сейчас сказала: «Анечка, чужого человека в дом пустишь – из своего дома уйдёшь».
Вечером я сидела с Алисой и шила. Просто шила, чтобы руки заняты. Дочка спросила:
– Мам, ты плачешь?
– Нет.
– А почему щёки мокрые?
– От лука.
Лука не было. Алиса это видела. Но кивнула.
Через неделю – юбилей. Сёстры из Воронежа уже купили билеты.
***
Двадцатого октября к нам пришли пятнадцать человек. Это была её квартира на час. Так она объявила утром, повязывая фартук и расставляя свои хрустальные салатницы на моём столе.
– Аня, ты сегодня в форме помощницы, – сказала Тамара Михайловна. – Гостям подавать, со стола убирать. Я тебе фартук свой дам, у меня запасной.
– У меня свой есть.
– Свой не наденешь. Свой у тебя серый, а у меня белый. У меня же юбилей.
Я надела её белый фартук. Чтобы не ругаться при гостях. Тогда мне это казалось разумным.
Алиса смотрела на меня из коридора. В руках держала рисунок – она готовила бабушке открытку, две недели рисовала. Цветы, цифру шестьдесят пять, своё имя.
Гости пришли. Сёстры свекрови, племянники, какая-то двоюродная тётка из Подольска, соседка по старой квартире. Пятнадцать человек на моих стульях, за моим столом, под моей люстрой.
– А это Анечка, – представила меня свекровь сёстрам. – Жена моего Серёжи. Очень мне помогает по хозяйству. Прямо незаменимая. Правда, Серёж?
Серёжа засмеялся. Тётки засмеялись. Я носила тарелки.
Алиса подошла к бабушке с рисунком.
– Бабушка, я тебе нарисовала.
Тамара Михайловна взяла листок, посмотрела одну секунду, сказала: «Спасибо, котик», – и положила рисунок на подоконник. Поверх него поставили вазу. Я видела, как Алиса смотрит на свой рисунок под вазой. И как она тихо отошла в коридор.
Я носила третью смену тарелок. Двоюродная тётка попросила добавки.
– А невестка-то у тебя, Тома, действительно, как прислуга, – сказала она и подмигнула.
– А я её так и воспитывала, – свекровь захохотала. – Серёжа у меня единственный сын. Сноха должна знать своё место.
Стол захохотал. Серёжа тоже. И в этот момент я почувствовала, как у меня в правой руке тарелка с салатом стала очень тяжёлой. Просто тяжёлой. Очень.
Я поставила её на стол. Развязала фартук. Сняла. Положила на стул свекрови.
– Тамара Михайловна, у меня вопрос. Кто из ваших гостей пиццу будет? Я закажу.
– Какую пиццу? У нас же стол накрыт!
– Стол накрыт, а я устала. Я больше не подаю.
Я достала телефон. Заказала десять пицц на адрес. Через сорок минут – на пороге курьер. Я расплатилась со своей карты, занесла коробки, поставила в центр стола, между салатами свекрови. Сёстры замолчали.
– Угощайтесь, – сказала я гостям. – Приятного аппетита. Я пойду к дочке. У неё мультик начался.
Я ушла в комнату Алисы. Закрыла дверь. Села на кровать.
Алиса прижалась ко мне:
– Ты больше не будешь носить?
– Не буду.
– А бабушка?
– Бабушка сама себе нальёт.
Из гостиной долго не было слышно. Потом кто-то засмеялся – тихо, неловко. Потом застучали вилки. Они ели пиццу. Мою пиццу.
А я гладила Алисину макушку и поправляла на её стуле мамин синий шарф – Алиса в него куклу заворачивала. От шарфа всё ещё пахло маминым кремом.
Свекровь не простит. Я это знала. И мне было плевать.
***
Через три дня я ушла на работу. Алиса – в школу. Сергей – на завод. Дома осталась только Тамара Михайловна.
Когда я в шесть вернулась, в коридоре стояли коробки. Три картонные коробки. На них – Алисины тетради, её настольная лампа, её плюшевый медведь Тимка. Тимке было восемь лет. Алиса с ним спала.
Я открыла дверь Алисиной комнаты. Внутри стояла кровать свекрови. Её комод. Её икона на стене. Её зеркало.
А моей дочки вещи – в коридоре. В коробках.
Алиса как раз пришла из школы. Сняла куртку. Увидела коробки. Увидела Тимку сверху, в открытой коробке. У дочки задрожал подбородок.
– Мам, а где мои вещи?
– Сейчас разберёмся.
Из кухни вышла Тамара Михайловна. С чашкой чая. Совершенно спокойная.
– Я перебралась, – объявила она. – У ребёнка комната пять квадратов лишних, а мне с моей спиной нужна большая. Алиска поспит в кладовке, там диванчик поместится. Серёжа не против. Я с ним утром говорила.
– Не против? – переспросила я.
– Не против.
Я посмотрела на Алису. Она прижимала к себе Тимку и не плакала. Просто стояла. Десять лет – и уже не плачет, когда обидно.
Я набрала Сергея.
– Серёж, мама перенесла свои вещи в Алисину комнату. Алисины вещи – в коридоре. В коробках.
– А, да, мама говорила. Ань, ну потерпи неделю. У неё спина болит. Алиска поспит в кладовке, ей не привыкать к приключениям.
– Кладовка – два с половиной квадрата.
– Ну на матрасике.
– Серёжа, ты сейчас приедешь домой.
– Я после работы заеду к Володе.
– Сейчас.
Что-то в моём голосе его остановило. Он сказал: «Через час буду».
Я положила трубку. Прошла мимо свекрови в нашу с Сергеем спальню. Открыла сейф. Сейф стоял там же, где стоял у моих родителей. Я в нём держала документы. И они там лежали в одной и той же папке шесть последних лет – с тех пор, как мамы не стало и она оставила мне эту квартиру.
Свидетельство о собственности. Договор купли-продажи от тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Покупатели – Вера Сергеевна и Николай Иванович. Мои родители. Купили за два года до моего рождения. Записали на меня по завещанию, шесть лет назад.
Сергей пришёл через час. Свекровь сидела на кухне с видом победительницы. Алиса – у меня в спальне, с Тимкой.
– Аня, ну что ты опять устроила, – муж снимал куртку.
Я положила перед ним папку.
– Вот документы. Это моя квартира. До брака. По наследству. Совместно нажитым имуществом не является.
– Я это знаю, – он даже не открыл папку. – И что?
– И то, что я сейчас вызываю такси. Через сорок минут вы оба отсюда уезжаете.
– Куда? – он засмеялся. Правда, засмеялся.
– Куда хотите. У вашей мамы две тысячи на сберкнижке. У вас зарплата. Снимите квартиру.
Я взяла телефон и заказала грузовое такси. Адрес. Сорок минут.
В коридор вышла свекровь.
– Ты что несёшь, Аня?
Я повернулась к Серёже. Посмотрела ему в глаза. Я слышала «потерпи» столько раз, что цифру даже неловко произносить. Полторы тысячи завтраков на моей сковородке. Четыре года её духов в моём шкафу.
– Прислуживать вашей маме я не нанималась, забирайте вещи оба, – произнесла я мужу.
Он принял это за шутку. Зря.
Я прошла в их комнату, открыла её комод и начала складывать её вещи обратно в её коробки – те самые, в которые она сложила Алисины. Сергей стоял в дверях и улыбался. До тех пор, пока не приехал курьер с грузовиком.
Тогда он перестал улыбаться.
***
Новогодние гирлянды я в этом году вешала сама. На балкон, на ёлку, на окно в Алисиной комнате – в её настоящей комнате, где снова стоит её кровать, её лампа и Тимка на подушке.
Развод оформили в декабре. Сергей с матерью снимают двушку в Бутово. Алиса ездит к отцу по субботам – но к бабушке не заходит. Говорит: «Я к папе, а не к ней». Сергей не настаивает. Кажется, он, наконец, что-то понял. Поздно. Но понял.
Тамара Михайловна звонила мне один раз. Через месяц после переезда.
– Аня, ну ты же понимаешь, я была не права, – сказала она. – Я готова вернуться. Помогать тебе с Алисой.
– Не надо помогать.
– Ты лишила меня внучки.
– Внучка живёт в той же квартире. Адрес вы знаете. Ездите в гости, когда вас пригласят.
– А кто меня пригласит?
– Видимо, никто.
Я положила трубку. С тех пор она не звонила. Знаю от Серёжиной сестры, что свекровь рассказывает родне, какая я «холодная стерва» и как «разбила семью из-за пустяка». Пятнадцать гостей того юбилея уже слышали эту версию. Двоюродная тётка из Подольска объявила мне бойкот. Меня это, на самом деле, даже не задело.
Я по вечерам кладу на плечи мамин синий шарф. Он у меня снова в шкафу. На вешалке. Платье я себе всё-таки купила – не такое, как у мамы, своё. Но синее.
Алиса теперь смеётся. Это самое странное – я только сейчас поняла, что четыре года почти не слышала, как она смеётся. Думала, она у меня тихая по характеру. Оказалось, она тихая по обстановке.
Двенадцать лет брака – и четыре года в собственных стенах, где меня называли «прислугой» при пятнадцати гостях. Я выставила мужа и его мать с чемоданами за один час – это защита дочери или удар по семье ребёнка? Сергей сказал, что я разрушила всё «из-за тарелок и платья». А у вас в доме сколько лет может прожить чужая мать, прежде чем дом перестанет быть вашим?