Я поставила перед ним тарелку с борщом. Со сметаной и чёрным хлебом – двадцать восемь лет я знала, как Сергей любит. Он отодвинул тарелку.
– Марин, я в зал записался. Худеть надо.
Я кивнула. Хорошо, что мужчина в пятьдесят три следит за собой. Вечером в ванной я нашла баночку крема за восемь тысяч. Мужского. С пометкой «лифтинг». Улыбнулась. Пусть. Не моё дело.
Командировки начались через две недели. Раньше – раз в месяц, теперь – раз в неделю. «Кризис, Марин. Бизнес сам не идёт». Я считала молча. За три месяца – двенадцать поездок, по два дня каждая. Двадцать четыре дня вне дома. Из них в Москву – три. Где остальные двадцать один день, я не спрашивала.
Зеркало в прихожей он начал поправлять каждый раз перед выходом. Седину закрашивал. Бицепсы качал. А я стирала. Гладила его рубашки – белые, голубые, и одну розовую, новую, которую я ему никогда не покупала.
– Марин, ты как-то сдала. Может, в зал со мной?
Я посмотрела на свои руки. Двадцать восемь лет эти руки варили ему кофе по утрам, складывали его носки парами в ящик, держали голову дочери, когда у той была температура.
– Не сдала, – сказала я. – Просто живу.
Он усмехнулся и ушёл в комнату.
Я взяла из стопки чистого белья ту самую розовую рубашку. Развернула. И положила на стол перед ним, когда он вернулся за телефоном.
– Чья?
Он замер. Только на секунду – но я увидела.
– Подарили клиенты. Корпоративный подарок.
Двадцать восемь лет я отличаю его враньё от правды. Это была ложь, и говорил он её плохо – глаза в пол, голос на полтона выше. Я ничего не сказала. Сложила рубашку обратно и ушла на кухню.
Села за стол. Дышала. Считала вдохи – до десяти, до двадцати, как меня учили на курсах в институте, ещё в той жизни, когда я думала, что буду адвокатом. Адвокатом я так и не стала. Стала женой и матерью. И вот сейчас, на кухне, с розовой женской рубашкой за стеной, я впервые за много лет вспомнила, что у меня вообще-то есть диплом юриста.
Вечером я заварила себе чай. С чабрецом – Сергей чабрец не любил. В доме его никогда не было. А я в тот вечер положила в чашку две веточки и сидела очень долго, пока не остыло.
Через неделю я заглянула в его телефон.
────────────────────────────
Телефон лежал на тумбочке, экраном вниз. Сергей был в душе. Пароль я знала – день рождения дочери, мы никогда друг от друга его не прятали. Двадцать восемь лет – это была наша гордость. «У нас секретов нет».
Я открыла переписку.
Кристина. Двадцать шесть лет. Фотография в красном платье на яхте – где-то у моря, не у нашего. «Мой котик». «Жду в субботу». «Купил мне ту самую сумку?» Я листала. Восемь месяцев. Восемь. С апреля.
В апреле его мать попала в больницу. Я возила ей бульон – три раза в неделю, по сорок минут в одну сторону, через всю Москву. Покупала памперсы. Сидела с ней по два часа, пока Сергей был «в командировке». Свекровь говорила: «Мариночка, какая ты святая». Святая. А Кристина в это время писала: «Котик, поехали в Дубай, жара уже спала».
Дубай. Триста сорок тысяч за двоих, я знала цены – мы с Сергеем сами собирались туда на годовщину. Сергей сказал: «Денег нет, кризис, давай в следующем году». Следующий год был сейчас. И денег действительно не было – для меня.
Я открыла приложение банка. Общий счёт. Пять месяцев назад на нём лежало четыре миллиона двести тысяч. Сейчас – два миллиона восемьсот. Минус миллион четыреста за полгода. Я с этого счёта никогда не снимала больше десяти тысяч в месяц – на коммуналку. Сергей называл его «бизнес-резервом». А я смотрела сейчас на цифры и понимала, что наш бизнес-резерв ездил в Дубай и носил красные платья на яхте.
И ещё я понимала одну вещь, которую Сергей, видимо, забыл. Счёт был открыт на меня. На моё имя. Восемнадцать лет назад мы открыли его «на мужа было нельзя» – у него тогда были проблемы с налоговой. Так и оставили.
Я закрыла телефон. Положила экраном вниз. Точно так же, как лежал.
Сергей вышел из душа. Поцеловал меня в макушку.
– Спать?
– Иди, я ещё посижу.
На следующий день он приехал из «командировки». Я гладила его голубую рубашку. На воротнике – губная помада. Цвет, который я не ношу с двадцати лет. Сергей зашёл на кухню.
– Дома уже? – он поцеловал меня в щёку. От него пахло её духами.
Я отложила утюг. Поставила ровно на подставку – не швырнула, аккуратно. Утюг ещё был горячий.
– Серёжа. Кристина – это твоя клиентка или твоя любовница?
Он побелел. По-настоящему – губы стали серые.
– Что за бред?
– У тебя её переписка. Восемь месяцев. Дубай за триста сорок тысяч. Сумка. Яхта. Я не дура, Серёж.
Он сел. Долго молчал, глядя в стол.
– Марин. Я устал. Мне нужно подумать.
– Подумай, – сказала я. – А я пока тоже подумаю.
Он ушёл в спальню. Закрыл дверь – впервые за двадцать восемь лет.
Я выключила утюг. Села на табурет. И вдруг почувствовала, что не плачу. Совсем. Внутри было пусто и звонко, как в комнате, из которой только что вывезли мебель.
Утром я заварила кофе. С корицей – так, как любила в двадцать лет, до Сергея. Сергей пил с двумя ложками сахара. Я двадцать восемь лет наливала ему первую кружку – это была наша традиция. В то утро я налила только себе. Поставила свою чашку на стол. Его пустая стояла на полке.
Он спустился. Посмотрел на полку. Молча достал банку с растворимым.
В одиннадцать утра я позвонила нотариусу и записалась на консультацию.
────────────────────────────
Светке исполнялось пятьдесят. Двадцать лет мы дружили – со школы родителей, потом с нашими свадьбами, потом с рождениями детей. Я приходила к ней, когда у неё умерла мама. Она приходила ко мне, когда моя мама уходила. Мы знали друг про друга всё.
Ресторан в центре. Восемьдесят гостей. За три дня до юбилея Сергей сказал:
– Я не пойду. Дела.
Я не спорила. Пошла одна – в чёрном платье, в котором ходила на все праздники последние двенадцать лет. Светке привезла рамку – фотография нас четырнадцатилетних, нашла в маминых вещах.
В зале – гости. Наши общие друзья. Родители Светкиной дочери. И – у окна, в красном платье, том самом, с яхты – Кристина. С Сергеем.
На юбилее моей подруги.
Светка подбежала. Лицо у неё было такое, какого я не видела двадцать лет.
– Марин. Прости. Он позвонил вчера, сказал, что вы развелись. Я не знала, что он её приведёт. Хочешь – я их выпровожу?
Я посмотрела на стол. Восемьдесят шей повернулись в мою сторону. Восемьдесят пар глаз. Не на него – на меня. Ждали реакцию.
– Не надо, Свет. Останусь.
Я села за свой столик, к школьным подругам. Лена шепнула:
– Марин, как ты?
– Никак, – ответила я.
И ела салат. Пила вино – два бокала, не больше. Смотрела, как Сергей кормит Кристину креветками с вилки. При всех. Кристина смеялась громко, запрокидывая голову, поправляя декольте. Сергей держал руку на её талии. При мне. При наших общих друзьях. При Светке, которая была у нас на свадьбе свидетельницей.
Тосты пошли. Седьмой – за Светку, юбилейный. Восьмой – за любовь, его предложили молодожёны с дальнего столика. И тогда Сергей встал. С бокалом. Покачнулся слегка – он уже выпил.
– Я хочу сказать, – голос у него был громкий, дикторский. – Мне пятьдесят три. И я ещё нравлюсь молодым. Я не хочу этого стесняться. Я живой человек.
Кристина зааплодировала. Кто-то поддержал – пара мужчин, я не разглядела. Большинство молчало.
Сергей повернулся прямо ко мне. Поднял бокал в мою сторону.
– Марин, ты пойми. Я живой.
Восемьдесят гостей ждали. Что я заплачу. Что я устрою сцену. Что я выскочу из-за стола.
Я встала. Спокойно, не торопясь. Подняла свой бокал.
– За Светку, – сказала я в её сторону. – И за честность.
Выпила до дна. Поставила бокал. Прошла через зал – медленно, не глядя ни на кого – и остановилась у его столика.
Тихо, но так, чтобы Кристина слышала каждое слово, я сказала:
– Сергей. Я не буду портить Светке праздник. Но завтра в двенадцать ты приходишь домой за вещами. После двенадцати – я выкину их на улицу.
Развернулась. Подошла к Светке. Поцеловала её в щёку.
– Прости. У меня дела. Ты прекрасна сегодня.
И вышла. Не оборачиваясь.
На улице был мороз – двадцатое декабря, минус пятнадцать. Я дышала глубоко. До десяти, до двадцати. Поймала такси.
Дома сняла платье. Положила на стул – то самое, чёрное, двенадцатилетнее. Села в халате на кухне. Включила чайник. И поняла одну вещь: мне не больно. Мне страшно – но это другое. Совсем другое.
В девять утра в понедельник я ехала в банк.
────────────────────────────
Понедельник, двадцать второе декабря, девять утра. Минус восемнадцать на улице.
В банке я отдала менеджеру паспорт и свой экземпляр договора по вкладу. Восемнадцать лет назад мы открывали его «на жену, на Сергея нельзя». Все три миллиона двести оставшихся – числились на Марине Юрьевне. Юридически – только на мне.
– Вы хотите перевести?
– Да. Весь остаток. На мой личный счёт.
– Сейчас?
– Сейчас.
Через сорок минут на «нашем» счёте было ноль рублей. На моём личном – три миллиона двести.
Из банка я поехала к нотариусу. Заявление о расторжении брака. Заявление о разделе имущества – заранее, чтобы он знал, что делить нечего. Квартира моя – по наследству от матери, две тысячи восьмого года, оформлена только на меня. Наследство одного супруга совместно нажитым имуществом не считается – я это знала ещё со студенческих лет. Машина моя – на меня оформлена. Машина Сергея и его автосервис – на нём, я на них никогда не претендовала. Дача – куплена в браке, но шесть лет назад оформлена на дочь. Делить было нечего.
В одиннадцать я позвонила слесарю. В двенадцать он уже был у меня дома. К часу – все три замка в квартире сменены, ключи у меня. К двум – все вещи Сергея в коробках на лестничной клетке. Костюмы. Носки. Кремы для лифтинга. Розовая рубашка – поверх, чтобы он первым делом её увидел. Я ничего не порезала, не сломала, не порвала. Просто аккуратно сложила и вынесла. Шесть коробок, две сумки, чехол с зимним пальто.
В половине четвёртого пришёл Сергей. С Кристиной – она пришла зачем-то с ним, в норковой шубе, новой, с не оторванной этикеткой. Двести двадцать тысяч – я видела эту шубу в торговом центре на той неделе.
Сергей вставил ключ. Ключ не подошёл. Он позвонил.
Я открыла. На цепочке.
– Марин, что за дурдом?
– Твои вещи на лестнице. Заявление о разводе подано. Раздел имущества подан. Со счёта я перевела свою долю на личный счёт. Всё.
– Какую свою долю?! Это наши деньги!
– Они юридически на меня были оформлены. С две тысячи восьмого. Восемнадцать лет.
– Это подло, Марина!
– Это законно, Сергей.
Кристина у него за плечом переступала с ноги на ногу. В норковой шубе ей было жарко.
– Марин, открой дверь. Поговорим как взрослые люди.
– Серёжа. При свидетеле говорю. Восемь месяцев ты возил эту женщину в Дубай за мой счёт. Двадцать восемь лет я тебе верила. Вчера вечером, при восьмидесяти гостях моей подруги, ты сказал, что нравишься молодым. Я тебя услышала, Серёжа. Иди и нравься. Только не с моими деньгами и не из моей квартиры.
Я закрыла дверь. Не хлопнула – просто закрыла. Повернула замок один раз. Второй.
Через минуту он начал стучать. Громко, кулаком.
– Открой! Это незаконно! Открой!
Кристина что-то говорила за дверью тонким голосом – слов я не разобрала. Я отошла от двери и села на пол в коридоре. Дышала. До десяти, до двадцати.
Через десять минут стук прекратился. Я слышала, как он спускался по лестнице – таща за собой коробки, что-то бормоча.
Тишина.
Впервые за двадцать восемь лет – настоящая тишина. Не та, в которой муж спит в соседней комнате. А та, в которой ты одна, и знаешь, что одна.
Я встала. Прошла на кухню. Открыла холодильник – там был его сыр с плесенью, его пиво, его колбаса, которую я не ела. Всё это я выбросила. Утром, по дороге из банка, я заехала в магазин и купила творог, груши, мёд – то, что любила я.
Села за стол. Ела. Одна.
Через две недели он позвонил.
────────────────────────────
Ёлку в том году я не ставила. Купила одну еловую ветку, поставила в вазу на подоконник – для запаха. Дочь приехала на Новый год одна. Про отца не спрашивала – Светка ей всё рассказала. Мы сидели вдвоём, пили шампанское, смотрели «Иронию судьбы» в сто первый раз. Аня сказала: «Мам, ты хорошо выглядишь». Я давно не слышала этого слова в свой адрес.
В феврале Сергей позвонил. Я не сняла трубку.
Он перезвонил через три дня.
– Марин, нам надо поговорить.
– Говори.
– Кристина ушла.
Я молчала.
– У меня сложности с автосервисом. Партнёр кинул на крупную сумму. И Кристина – ну, ты понимаешь.
Я понимала. Кристину интересовали деньги. Деньги пропали – Кристина исчезла. Восемь месяцев и одна норковая шуба.
– Серёжа, мне жаль. Но это не моё дело.
– Марин. Двадцать восемь лет – это же не зря было.
– Двадцать восемь лет я тоже считала, что не зря. Восьмого декабря, при восьмидесяти гостях, ты сказал, что нравишься молодым. Я тебе поверила. Иди к молодым.
– Они же только за деньги были! А ты – настоящая!
Я слушала и считала вдохи. До десяти. До двадцати.
– Серёжа. Мне тоже пятьдесят два. Я тоже могу выбирать. И я выбираю – без тебя.
Положила трубку.
Через неделю Светка позвонила и рассказала остальное. Сергей живёт у матери. Автосервис продаёт за долги. Кристина – у нового, у тридцативосьмилетнего, с новой машиной. А я сплю в той же кровати, в которой спала с Сергеем двадцать восемь лет. Только подушку его убрала – лежит в шкафу, на случай, если Аня приедет с мужем. И постель перестелила – купила новое бельё, синее, как небо. Раньше у нас было бежевое. Сергей бежевый любил.
Имела я право за один день снять с общего счёта три миллиона двести, сменить замки и выставить вещи мужа на лестницу – без предупреждения, без последнего разговора, только потому что он при восьмидесяти гостях сказал, что нравится молодым? Двадцать восемь лет брака – это даёт право на тихий удар или обязывает к разговору хотя бы на полчаса? А вы, прожив с человеком столько же, после такой фразы – открыли бы ему дверь, когда у него закончилась молодая?