– Бабушка приедет, когда вы заплатите, – сказала Алёна и положила трубку.
Я стояла на кухне с телефоном в руке. За окном валил снег, крупный, мокрый, налипал на стекло. Внук Мишутка просил у меня вчера, через эту же самую трубку, новый конструктор. Лепетал что-то про красные кубики, про машинку, которую можно собрать. А сегодня его мать сообщила мне, что увидеть мальчика я смогу только за деньги.
Я положила телефон на стол. Руки были чужие, ватные. Села на табуретку, ту, что у окна, и долго смотрела, как снег засыпает двор.
Шесть лет назад мой сын Дмитрий привёл Алёну в наш дом. Тоненькая была, тихая, с пшеничной косой ниже пояса. Глаза опускала, говорила негромко. Я приняла её как родную дочь. Своих-то дочерей у меня нет, один Дима. И я так радовалась, что в доме появится женщина, что будет с кем на кухне посидеть, поговорить о своём, о бабьем.
«Наверное, я где-то ошиблась, – подумала я в тот вечер. – Где-то недоглядела, что-то сделала не так». И стала вспоминать всё с самого начала, год за годом, как будто перебирала старые фотографии.
Поженились они весной. Свадьба была скромная, в кафе на окраине, человек двадцать гостей. Я отдала молодым свою квартиру на Полевой улице, ту самую, что досталась мне от мамы. Двушка, светлая, окна на южную сторону, большой балкон, где мама когда-то сушила травы. Сама я перебралась в однушку поменьше, на другом конце города. Думала тогда: молодым нужнее, у них скоро дети пойдут, им простор требуется.
И дети появились. Сначала Мишутка, через полтора года – Дашенька. Я нянчила обоих с самых пелёнок. Алёна выходила на работу через полгода после каждых родов, оба раза одинаково. И оба раза малыши оставались на мне. Я кормила их с ложечки, укачивала ночами, водила в поликлинику, гуляла в любую погоду.
Я ведь не жаловалась. Какая бабушка откажется от внуков? Это же счастье – держать на руках кроху, чувствовать, как она сопит тебе в плечо. Я жила этим. Просыпалась с мыслью о внуках, засыпала с ней же.
А оказалось, всё это время я растила товар. Который мне потом начнут продавать.
***
Первый звоночек прозвенел через год после свадьбы. Тихий был звоночек, я его тогда и не расслышала толком.
Алёна попросила денег на коляску. Хорошую, говорит, нужна, импортную, чтобы спинка регулировалась и колёса большие. Я дала, не раздумывая. Восемнадцать тысяч. Для меня сумма немаленькая, я её три месяца откладывала с зарплаты. Но для внука разве жалко?
А через месяц иду по двору и вижу ту коляску у соседки снизу. Старенькую, отечественную, колёса маленькие, ручка скрипит. Спрашиваю, мол, где брали. А соседка и говорит: да Алёна ваша отдала, говорит, ей не подошла. Я домой пришла, сижу, думаю. Какую же коляску она тогда купила на мои восемнадцать тысяч?
Никакую. Потом узнала случайно – телефон себе новый взяла. Тот, что подороже, с большим экраном. А ребёнка в старой соседской коляске катала.
Я промолчала. Решила: мало ли, может, передумала насчёт импортной, может, денег не хватило на хорошую. Бывает. Не стала допытываться.
И вот это моё молчание, как я теперь понимаю, всё и сгубило.
Потому что просьбы пошли чаще. То на детский сад взнос – пятнадцать тысяч, очередь, мол, подошла, надо срочно. То на развивающие кружки – десять. То на зимнюю одежду внукам – двадцать. Я давала. Каждый раз давала. Бабушка помогает детям, что в этом дурного?
Я считала всё это самым обычным делом. Так же, как моя мать когда-то помогала мне с Димой. Так же, как все бабушки помогают.
За первые два года я отдала им на детей около трёхсот тысяч рублей. Это не считая квартиры, заметьте. Квартира – отдельно. А триста тысяч – это вот эти все коляски, садики, кружки, одёжки. Я однажды села с тетрадкой, с калькулятором, стала складывать. И сама ахнула, когда увидела итог. Рука дрогнула, цифру три раза перепроверила.
– Дим, а куда деньги-то все уходят? – спросила я как-то у сына, когда он заехал ко мне один, без жены.
Он сидел на кухне, пил чай, ложечкой звякал. Глаза в чашку опустил.
– Мам, ну ты же знаешь, дети сейчас дорогие, – сказал тихо.
Дети дорогие, спорить не буду. Но я-то своими глазами видела: Мишутка ходит в позапрошлогодней куртке, рукава коротки уже. И Дашенька донашивает за братом, в его старых штанишках. А Алёна каждый сезон в обновках. То шубка новая, то сапожки, то сумочка.
– Ты Алёне деньги отдаёшь? – спросила я напрямую.
– Отдаю. Сколько могу, столько и отдаю.
– И я даю. И куда же оно всё девается?
Дима плечами пожал. Не ответил. Допил чай, заторопился домой.
«Может, я лезу не в своё дело, – одёрнула я себя тогда. – Семья у них своя, взрослые люди, сами разберутся». И снова закрыла рот на замок.
А зря. Ох, зря. Потому что молчание моё Алёна приняла за слабость. За мягкотелость. И аппетиты её росли с каждым годом, как на дрожжах.
К третьему году нашего знакомства я перечисляла им уже по сорок тысяч в месяц. Просто так, регулярно, каждое первое число. На детей, на жизнь, на всё подряд. Это половина моей пенсии и почти всё, что я зарабатывала уборщицей в школе. Я ведь до сих пор работаю, на одну пенсию не проживёшь. Шестьдесят два года мне, а я полы мою в две смены, спину гну.
Сорок тысяч в месяц. Это четыреста восемьдесят за год. И это уже после тех трёхсот за первые два года. И квартира сверху. Если всё сложить – у меня голова кружится от этих цифр.
Только я тогда не считала это жертвой. Ничуть. Это же мои внуки, моя кровиночка. Я бы для них последнюю рубаху сняла, последний кусок отдала.
Кто ж знал, что отдавать придётся буквально последнее. И что за это последнее мне потом счёт выставят.
Беда пришла, откуда не ждали.
Дима с Алёной начали ссориться. Поначалу по мелочам, я и внимания не обращала – в какой семье не ругаются. Но потом всё громче, всё чаще. Я слышала это в телефонных разговорах, видела по лицу сына, когда он заезжал. Осунулся он, потемнел лицом, под глазами тени залегли. А ведь молодой ещё, тридцать четыре всего.
– Мам, мы разводимся, – сказал он мне однажды.
Сказал просто так, на пороге, даже куртку не снял. Стоял в дверях, мял шапку в руках.
Я опустилась на табуретку. Ноги подкосились, не удержали.
– Как это – разводитесь? А дети-то как же?
– Дети с Алёной остаются. Так положено по закону. С матерью.
Положено. Какое же противное слово. Холодное, казённое.
Развод оформили скоро. Дима собрал вещи и съехал из той квартиры на Полевой. Из моей квартиры, между прочим, которую я им своими руками подарила, переписала, у нотариуса заверила. Алёна осталась там, с детьми. С Мишуткой и Дашенькой. С моими внуками, которых я растила с рождения.
И вот тут-то началось самое страшное.
Первое время я ещё виделась с детьми. Приезжала, забирала на выходные к себе, водила в парк, на горку. Дашеньке косички заплетала по утрам, бантики белые завязывала. Мишутку на санках катала с горы, он визжал от восторга. Всё было как раньше, как всегда.
А потом Алёна начала придумывать причины. Одну за другой.
– Сегодня никак, дети заняты.
– На этих выходных к моей маме в деревню едем.
– Мишутка приболел, кашляет, не до прогулок ему.
Сначала я верила, конечно. Дети есть дети, у них своя жизнь, свои дела. Простывают, в гости ездят. Но причины-то повторялись. Неделя проходит, другая, третья. Месяц я внуков не видела. Полтора месяца.
Я звонила. Алёна трубку не брала. Я писала сообщения – она не отвечала. А когда всё-таки дозванивалась, слышала одно и то же, ровным голосом:
– Сейчас неудобно. Перезвоню.
И не перезванивала.
Неудобно ей, видите ли. А мне удобно сидеть в четырёх стенах и не видеть внуков, которых я с пелёнок выхаживала?
Я не выдержала. Поехала к ним сама, без всякого предупреждения. Поднялась на третий этаж, к своей же бывшей двери, позвонила.
Открыла Алёна. А за её спиной, в коридоре, мелькнул Мишутка. Подрос, вытянулся за эти полтора месяца, волосёнки отросли. Увидел меня и как закричит:
– Бабушка!
И кинулся ко мне со всех ног. А Алёна успела перехватить его за плечо, придержать.
– Миша, иди в комнату. Бабушка занята, ей некогда.
– Я не занята! – вырвалось у меня само. – Алёна, что происходит? Почему ты не даёшь мне видеть детей? Что я тебе сделала?
Она смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно для такого разговора. Без злости, без обиды – просто холодно.
– А вы подумайте, Зинаида Петровна, – сказала она тихо. – Подумайте хорошенько. Сами поймёте.
И закрыла дверь. Прямо перед моим лицом, мягко так, без стука.
Я осталась стоять на лестничной клетке. За дверью плакал Мишутка, звал бабушку, колотил кулачками. А я ничего не могла сделать. Стояла и слушала, как плачет внук за дверью моей же квартиры. И ничего, ничего не могла.
***
Через неделю Алёна позвонила сама.
Я как увидела на экране её имя – обрадовалась, чуть телефон не выронила. Схватила трубку. Думала: одумалась, помириться решила, соскучились дети по бабушке.
– Зинаида Петровна, – голос её был ровный, деловой, будто по работе звонит. – Я тут подумала насчёт детей.
– Да-да, – заторопилась я. – Когда мне приехать? Я хоть завтра готова.
– Вы ведь раньше нам помогали. Деньгами.
– Помогала, конечно. И дальше буду, какой разговор.
– Вот именно, – сказала она. – Будете. Тридцать тысяч в месяц – и видитесь с детьми хоть каждые выходные. А не будете платить – не обессудьте, не взыщите.
Я не поняла сначала. Переспросила, думала, ослышалась:
– Как это – платить? За что платить-то?
– За внуков, – ответила Алёна так просто, будто о погоде говорила. – Хотите их видеть – платите. Не хотите платить – дело ваше, никто не неволит.
Трубка вдруг стала тяжёлой в руке, как камень. Я слышала своё собственное дыхание, хриплое, частое.
– Алёна, ты в своём ли уме? Это же дети. Родные внуки. Как можно за них деньги-то брать?
– Можно, – сказала она. – Ещё как можно. Это мои дети. Захочу – покажу, не захочу – не покажу. А вы уж сами решайте, что вам дороже.
И положила трубку.
Я опустилась прямо на пол в прихожей. До стула не дошла, ноги не донесли. Села на коврик у двери и смотрела в стену напротив, в одну точку.
Шесть лет. Шесть лет я растила этих детей, ночей не спала, последнее отдавала. Квартиру переписала. Триста тысяч в первые годы вложила. Потом по сорок в месяц. Я её дочерью считала, родной, чай вместе пили, секретами делились.
А она выставила мне счёт. За родных внуков. Как за товар на рынке.
Тридцать тысяч в месяц. За то, чтобы обнять Мишутку. За то, чтобы заплести Дашеньке косичку. Триста шестьдесят тысяч в год – вот цена за право быть бабушкой собственным внукам.
Я плакала в тот вечер долго, навзрыд, как давно не плакала. Сидела на кухне в темноте и ревела в голос. А наутро встала – и будто другой человек. Будто что-то внутри перещёлкнуло.
Хватит. Натерпелась. Шесть лет терпела – хватит.
***
Первым делом я перестала давать деньги. Совсем перестала, ни копейки.
Подошло первое число, когда Алёна обычно ждала перевод. Я не перевела ничего. И на звонок её вечерний не ответила. Впервые за шесть лет не ответила на её звонок. Сидела, смотрела на трезвонящий телефон и не брала.
Она перезвонила на другой день. Голос уже не такой спокойный, с нотками раздражения.
– Зинаида Петровна, вы перевод не сделали. Забыли, что ли?
– Не забыла, – ответила я. – Не сделала.
– Значит, детей не увидите. Я предупреждала.
– Значит, не увижу, – сказала я ровно. – Пока что.
– Что значит – пока что? – она насторожилась, я по голосу слышала.
– А то и значит, Алёна. Думай. Думай хорошенько.
И повесила трубку. Её же словами, которые она мне говорила. Пусть теперь сама посидит, погадает, что бабка задумала.
А на следующий день я пошла к юристу.
Молодой парень оказался, в очках, серьёзный такой, обстоятельный. Я выложила ему всё как на духу: про квартиру на Полевой, про триста тысяч, про сорок в месяц, про то, как невестка теперь внуками торгует, цену назначила. Он слушал внимательно, кивал, что-то записывал в блокнот.
– Зинаида Петровна, – сказал он, когда я выговорилась. – У вас есть полное законное право. По Семейному кодексу бабушка имеет право на общение с внуками. И никакая мать запретить этого не может, как бы ни хотела.
– Да неужели? – не поверила я. – А что ж делать-то надо?
– Подавать в суд. Иск об определении порядка общения с внуками. Суд установит конкретные дни, часы, когда дети будут с вами. И мать будет обязана их предоставлять. По решению суда, под угрозой штрафа.
Я слушала и ушам своим не верила. Неужто так можно? Через суд, по закону?
– А деньги? – спохватилась я. – Я ж ей квартиру отдала. И триста тысяч. И по сорок в месяц три года. Это ж сколько вышло.
Юрист помолчал, пальцами по столу постучал.
– С квартирой, Зинаида Петровна, сложно. Если дарственная оформлена честь по чести, у нотариуса – назад уже не вернуть. Тут шансов почти нет. А вот деньги – другое дело. Если переводы шли на карту, по банку всё видно, то можно попробовать взыскать как неосновательное обогащение. Но это отдельный иск, и дело небыстрое, на месяцы.
Я подумала. Квартиру, выходит, не вернуть. Ну и Бог с ней, с квартирой. Пусть подавится. Главное-то не в ней.
– Подаём на порядок общения, – сказала я твёрдо, как отрезала. – Это первым делом. И на деньги тоже подаём, раз можно. Все переводы у меня в банке сохранились, я выписку возьму. Каждую копеечку.
Юрист улыбнулся уголком рта.
– Ну тогда, Зинаида Петровна, у нас с вами очень неплохие шансы.
Я вышла из его конторы будто заново родившаяся. Шесть лет я молчала и платила, молчала и платила. А теперь буду говорить. И не платить, а наоборот – заставлю по закону. Через суд.
Алёна ещё не знала, что её ждёт. А я уже знала.
Иск я подала через две недели.
Собрала всё, что юрист велел: квитанции о переводах за три года, выписку из банка, даже соседок попросила написать, что я детей с самого рождения нянчила, гуляла с ними, в садик водила. Две соседки написали, не отказали, давно меня знают. Юрист помог составить заявление грамотно, по всем правилам.
Алёне пришла повестка в суд. Она позвонила мне в тот же вечер, и голос у неё дрожал, я сразу услышала.
– Зинаида Петровна, что вы творите? Какой ещё суд? Вы с ума сошли?
– Обычный суд, – ответила я спокойно. – Районный, по месту жительства. На порядок общения с внуками подала. И на возврат денег заодно.
– Каких денег? Вы же сами их давали, добровольно!
– Давала, – согласилась я. – По доброте душевной давала, как дура. А ты решила, что это плата за внуков. Сама же сказала: платите – покажу. Вот пусть теперь суд и разбирается, плата это была или подарок.
Она замолчала. Долго молчала. Потом заговорила, и голос совсем другой стал, тихий, заискивающий.
– Зинаида Петровна, ну давайте по-хорошему. Зачем нам эти суды, нервы трепать? Приезжайте, видитесь с детьми сколько хотите. Я всё отменю, забудем про деньги.
Вот оно как. Испугалась. Как суд замаячил, так сразу по-хорошему захотела.
– Поздно, Алёна, – сказала я. – По-хорошему я тебе шесть лет предлагала. И квартиру отдала по-хорошему, и деньги все эти. А ты что? Внуками родными торговать вздумала, цену им назначила, тридцать тысяч за просмотр. Теперь будет по закону. По суду.
– Но это же ваши внуки! – закричала она в трубку. – Вы что, хотите детей по судам таскать? Им же травма!
И вот тут меня прорвало. Всё, что копилось шесть лет, разом наружу выплеснулось.
– Мои внуки? – переспросила я тихо, но твёрдо. – А когда ты за них деньги требовала – они чьи были, а? Тогда они твои были, твой товар, который ты мне в нагрузку продавала. Тридцать тысяч за просмотр, как в зоопарке. А теперь, как судом запахло, они снова мои стали? Снова родные? Нет, милая. Поздно спохватилась. Теперь судья решает.
Я положила трубку.
И знаете что? Руки не дрожали. Совсем не дрожали. Впервые за долгое-долгое время я была спокойна, как стоячая вода.
В тот вечер я достала старый фотоальбом, тяжёлый, в бордовом бархате. Стала листать. Вот Мишутка новорождённый у меня на руках, сморщенный, красненький. Вот Дашенька делает первые шаги, уцепившись за мой палец ручонкой. Вот мы все на даче, лето, я внуков малиной кормлю, у них губы красные, довольные.
Шесть лет жизни. Я не позволю их вычеркнуть. Не дам.
Суд назначили через месяц.
***
Заседание длилось недолго, я и оглянуться не успела.
Я пришла с юристом, при параде, в лучшем своём платье. Алёна явилась одна, без адвоката. Видать, понадеялась на свою правоту, решила, что и так выкрутится. А правоты-то у неё никакой и не было.
Судья, женщина в годах, строгая, в очках, выслушала обе стороны. Я рассказала всё по порядку: как растила внуков с рождения, как помогала, как меня от детей отлучили. Фотографии показала, квитанции выложила. Судья смотрела внимательно, кивала.
Алёна стала говорить, что я плохо на детей влияю, настраиваю их против неё, мать родную очерняю. Складно говорила, но голословно. Ни одной бумажки, ни одного доказательства. Слова, и только.
А потом судья спросила её напрямую, в лоб:
– Скажите, вы запрещали бабушке видеться с внуками?
Алёна замялась, глаза забегали.
– Я, ну, не запрещала. Просто неудобно бывало, обстоятельства.
– А правда ли, что вы требовали с бабушки деньги за встречи с детьми? – судья посмотрела на неё поверх очков, пристально.
И тут Алёна совершила ошибку. Роковую. Она ведь не знала, что у меня есть запись того самого разговора. Где она говорит: «Тридцать тысяч в месяц – и видитесь хоть каждые выходные». А запись эта у меня случайно сохранилась. Я ведь после всех этих мошенников телефонных давно завела привычку – незнакомые да подозрительные звонки на диктофон в телефоне писать, кнопочку нажимать. Вот и тот разговор записала, по привычке. А когда юристу его дала послушать, он сразу сказал: храните, это золото, в суде пригодится.
– Я ничего не требовала, – сказала Алёна, глядя судье в глаза. – Это всё выдумки. Зинаида Петровна меня оговаривает.
Юрист мой встал со своего места.
– Ваша честь, у стороны истца есть аудиозапись телефонного разговора. Прошу приобщить.
И включил запись.
В тишине зала отчётливо прозвучал голос Алёны: «За внуков. Хотите их видеть – платите». Чётко, ясно, не спутаешь. Каждое слово как гвоздь.
Алёна побледнела, аж губы посерели. Судья нахмурилась, что-то записала.
Минут через десять суд удалился и вынес решение. Порядок общения установлен: каждые вторые и четвёртые выходные месяца внуки проводят со мной, с правом забирать на школьные каникулы. По деньгам назначили отдельное заседание, но судья прямо дала понять, что переводы на карту суд, скорее всего, признает подлежащими возврату.
Я выиграла. Своими руками, через суд, но выиграла.
Алёна вышла из зала, не глядя в мою сторону. Но у самых дверей обернулась.
– Довольны? – бросила она зло. – Через суд. Бабушка, называется. Хорошая бабушка.
Я посмотрела на неё прямо.
– Это ты у меня про совесть спрашиваешь? Ты, которая родными детьми торговала, цену им ставила? Я свою совесть знаю, она у меня чистая. А ты со своей живи как хочешь, если она у тебя есть.
И прошла мимо. Не оглядываясь.
***
Прошёл месяц.
Теперь я вижу внуков по решению суда. Каждые вторые и четвёртые выходные, как записано. Мишутка с порога кидается мне на шею, обхватывает руками за шею, не оторвать. Дашенька тащит показывать рисунки, тараторит без умолку. Они скучали по мне. Очень скучали, я же вижу.
Алёна молчит. Передаёт детей через домофон, в подъезд меня не пускает, в глаза не смотрит. Говорят, по двору всем рассказывает, какая я свекровь-ведьма – через суд внуков отсудила, с родной матерью детей судилась, опозорила на всю округу.
Пусть рассказывает. Мне-то что.
Деньги по второму иску ещё в процессе, заседание назначено. Юрист говорит, шансы хорошие – все триста с лишним тысяч переводов задокументированы, банк подтвердит. Может, и вернут мне их. А может, и нет. Мне, честно сказать, уже и не так важно. Главное – внуки со мной, в выходные приходят, обнимают. Это дороже всяких денег.
А вот сын. Дима со мной почти не разговаривает. Считает, что я «вынесла сор из избы», устроила прилюдный скандал, опозорила семью на весь город. Звонит редко, сухо, по делу. А я вот сижу и думаю: а кто семью-то опозорил? Я, которая за родных внуков билась, как могла? Или его бывшая жена, которая ими, как товаром на базаре, торговала?
Сижу вечерами, смотрю на фотографии в бордовом альбоме. Мишутка, Дашенька. Кровиночки мои. Я их отстояла. Через суд, через скандал, через слёзы, через деньги, которых не жалко.
Только вот сын не звонит. И на душе, сколько бы я себя ни уговаривала, всё равно скребёт. Сижу одна и думаю: а правильно ли всё сделала?
Права я была, что подала в суд на родную невестку и перестала ей платить? Или надо было молча терпеть и платить дальше, лишь бы в семье хоть какой-то мир сохранить, лишь бы сын не отвернулся?
Как бы вы поступили на моём месте, дорогие читатели?