– Это вы вызывали? – мужчина в серой спецовке кивнул на подъезд.
– Я, – ответила я и протянула ему распечатку заявки.
За его спиной стояла машина с эмблемой городской службы, а у меня в руках дрожал лист бумаги, который я печатала сегодня в шесть утра, пока соседка спала.
Зовут меня Тамара. Сорок восемь лет, обычная пятиэтажка на окраине, второй этаж, окна во двор. Шесть лет я смотрела из этих окон на то, как Валентина Сергеевна с первого подъезда выносит во двор кастрюлю за кастрюлей.
Коты сбегались отовсюду. Я насчитала однажды четырнадцать штук. Серые, рыжие, драные, с гноящимися глазами. Они жили под нашими окнами, в подвальных продухах, в кустах сирени, которые когда-то посадила моя свекровь.
Запах стоял такой, что летом окна не открыть.
– Сейчас оформим, – сказал мужчина и пошёл к фургону.
А я стояла и думала: вот и всё. Шесть лет терпения. И теперь я живодёрка. Так она меня назвала. Прямо в лицо, при всём дворе.
Только живодёрка ли?
***
Началось всё с малого. Я тогда даже не злилась.
Валентина переехала к нам зимой, лет шесть назад. Одинокая женщина, чуть за семьдесят, тихая с виду. Здоровалась всегда. Я ещё подумала: хорошая соседка, спокойная.
А весной появились миски.
Сначала одна, под окном её собственной квартиры. Потом вторая. К лету их было уже штук пять, и стояли они не под её окнами, а под нашими. Потому что у неё первый этаж выходил на дорогу, шумную, пыльную. А наш торец – во двор, в тень, в тишину. Удобное место. Для котов.
Я спустилась, постучала к ней.
– Валентина Сергеевна, вы бы миски к своей стороне переставили. А то у нас под окнами запах идёт.
Она посмотрела на меня кротко, чуть склонив голову набок.
– Так они же голодные, деточка. Куда я их дену.
И не переставила.
Через месяц котов было уже не пять, а десять. Кошки приносили котят, котята вырастали, и каждый кот знал: к шести вечера во дворе будет еда. Валентина выходила минута в минуту. Стучала ложкой по кастрюле. И со всех сторон, через дорогу, из соседних дворов, бежала эта орда.
Я считала. Не потому что мне нечем заняться. А потому что хотела понять масштаб.
Четыре кастрюли в день она выносила. Утром, днём, вечером и на ночь. По её словам – «чтоб не голодали в темноте». Получалось почти полторы тысячи кормлений за год. А за шесть лет – больше восьми тысяч.
Восемь тысяч раз под моими окнами собиралась орущая, дерущаяся, метящая всё подряд стая.
Я пыталась говорить спокойно. Правда пыталась.
– Валентина Сергеевна, ну хотя бы часть пристройте. Или стерилизуйте. Их же всё больше становится.
– Это божьи твари, – отвечала она. – Грех их обижать.
А плодиться им, значит, не грех. И вонять под чужими окнами не грех. И блох по всему подъезду разносить тоже, выходит, дело святое.
Муж мой, Олег, в это не лез. Он у меня человек тихий, конфликтов не любит. Махал рукой: да ладно, не связывайся, бабка старая, чем ей ещё жить. Я и не связывалась. Я терпела.
Первую зиму терпела ради приличия. Вторую – уже по привычке. А к третьей сама не понимала, чего жду и на что надеюсь.
Однажды я не выдержала и сфотографировала весь этот кошачий лагерь под окнами. Миски, объедки, котов, лужи на асфальте. Распечатала и отнесла в управляющую компанию.
Там посмотрели, поохали.
– Ну а что мы сделаем? Она же на своей придомовой территории прикармливает.
– Под моими окнами территория общая, – сказала я. – И это уже антисанитария.
– Вы напишите заявление, мы рассмотрим в установленном порядке.
Я написала. Его рассмотрели. Прислали бумагу, что «нарушений санитарных норм не выявлено».
В тот вечер я стояла у окна и смотрела, как Валентина в розовом халате раскладывает котам куриные шкурки. Аккуратно так. По мисочкам. Будто это её родные дети.
А мои настоящие герани на подоконнике снаружи коты к тому времени уже выдрали с корнем. Все шесть горшков. Земля по асфальту, корешки наружу.
Я тогда впервые подумала: а ведь это никогда не кончится само.
Я решила зайти с другой стороны. По-человечески, как умею.
Купила Валентине корм. Хороший, в больших пакетах, специально в зоомагазин съездила. Принесла, поставила у её двери, позвонила.
– Вот, – говорю. – Раз уж кормите, давайте хоть не объедками со стола, а нормальной едой. И прошу вас по-доброму – переставьте миски под свою сторону. Я вам сама их перенесу хоть сейчас, только скажите.
Она взяла пакеты. Поблагодарила даже. Кротко так, привычно.
А наутро миски стояли на старом месте. И мой корм она в них высыпала. Под моими окнами.
Я тогда первый раз сорвалась на голос.
– Валентина Сергеевна! Я же вас по-хорошему прошу, по-человечески!
И вот тут она преобразилась. Кротость слетела за одну секунду, будто маску сдёрнули.
– А вы живодёрка! – заявила она во весь голос, на весь двор. – Вам животину покормить жалко! У самой-то сердца нет в груди!
Из окон стали выглядывать соседи. Кто-то хмыкнул. Кто-то кивнул ей: правильно, мол, бабушка, заступись за котиков, совсем люди озверели.
Я стояла красная, с пустыми руками, и не знала, что ответить. Потому что как объяснить целому двору, что я не против котов? Я против вони под окнами, блох в подъезде и выдранных клумб. Но это длинно и непонятно. А «живодёрка» – коротко и звонко. Сразу всё ясно.
С того дня я стала во дворе плохой.
Соседки с третьего подъезда, которым до этих окон отродясь дела не было, начали при встрече поджимать губы. Одна даже бросила мне в спину: «Котиков обижает, креста на ней нет». Я обернулась – она быстро отвернулась и зашагала прочь.
Валентина почувствовала поддержку. И обнаглела вконец.
Теперь она кормила котов прямо у нашего подъезда. Не у торца даже, а у самой двери. Чтобы я каждый раз переступала через миски. Через объедки. Через котов, которые шипели на меня как на врага.
А коты, сытые и наглые, расселись по всему двору будто хозяева. Драли когтями обшивку дверей. Метили колёса машин. Орали по ночам мартовскими голосами так, что я просыпалась в три часа ночи и лежала, глядя в тёмный потолок.
Олег спал. Он у меня крепкий на ухо, его пушкой не разбудишь. А я лежала и слушала эту кошачью свадьбу под окном, и в голове крутилось одно: за что мне это всё.
Блохи пошли гулять по подъезду. У соседки снизу заболел маленький ребёнок – покусали, всю ночь чесался и плакал. Она ругалась на лестнице, но идти к Валентине боялась. Та ведь сразу в крик: живодёры, душегубы, бога не боитесь, дети у вас вырастут бессердечные.
А я уже и про управляющую компанию забыла. Что толку-то. Бумага на бумагу, отписка на отписку.
Я просто закрывала окна. Летом. В тридцать градусов жары. Лишь бы не слышать этот ор и не нюхать эту вонь.
Сидела в духоте и думала: неужели так и буду жить до пенсии. До самой старости. В собственной квартире, за закрытыми окнами, как в осаде.
***
К концу третьего года я решила, что одна точно не справлюсь. Раз управляющая компания меня не слышит, надо идти всем подъездом. Соборно.
Я обошла соседей. Не всех – тех, кто, как и я, страдал от вони и блох. Набралось семь квартир. Семь семей, которым этот кошачий лагерь стоял поперёк горла.
Мы написали коллективную жалобу. Расписались все семеро. Я лично отнесла её и в управляющую компанию, и в районную администрацию. Приложила опять фотографии. Думала: ну теперь-то, семь подписей, не отмахнутся.
Прошёл месяц. Пришёл ответ.
В нём говорилось, что прикорм животных на придомовой территории законодательно не запрещён, а для признания антисанитарии нужна выездная комиссия, заявку на которую надо подавать отдельно, по другой форме, в другое окно.
Я подала и по той форме. Комиссия так и не приехала. Ни через месяц, ни через два.
А Валентина про нашу жалобу как-то прознала. И устроила во дворе целый спектакль.
Вышла вечером с кастрюлей, дождалась, пока соберётся побольше народу у лавок, и давай причитать на весь двор:
– Семеро на одну старуху! Семеро взрослых лбов на бабку с котиками! Нелюди! Чтоб вам так на старости лет аукнулось!
И знаете, что обиднее всего? Половина тех семерых, что подписывали жалобу, при этом отвернулись. Сделали вид, что они тут ни при чём. Что это всё я, одна, мутю воду.
Осталась я опять крайней. Главной живодёркой подъезда.
Одна женщина из наших семерых потом мне на лестнице шепнула:
– Тамар, ты прости. Я подпись-то поставила, а ругаться с ней не хочу. Она ж потом проходу не даст, всю плешь проест.
Я кивнула. А что тут скажешь. Каждый сам за себя.
С того дня я поняла окончательно: никто за меня этот вопрос решать не будет. Ни управляющая компания, ни администрация, ни соседи. Все согласны, что бардак. Но рук пачкать никто не желает.
Вот что меня поражало больше всего. Стоило завести во дворе разговор про этих котов – все кивали. Все возмущались. Все рассказывали, как у них дома блохи, как воняет в подъезде, как страшно ребёнка во двор выпускать. Целый хор недовольных.
А как доходило до дела, до подписи, до того чтобы в лицо Валентине сказать – все разом куда-то девались. Прятали глаза. Бормотали: «да я-то что, я человек маленький». И оставляли меня одну. Опять. Каждый раз.
Я даже считать стала, кто сколько раз меня поддержал на словах и кто хоть раз поддержал на деле. На словах – весь подъезд. На деле – ни одного человека за все годы. Кроме разве что соседки снизу, да и та только шёпотом на лестнице, чтоб никто не услышал.
И вот тогда я впервые подумала страшную мысль. Если все только жалуются, но никто ничего не делает – значит, делать придётся мне. Одной. И отвечать потом тоже одной.
А коты тем временем плодились дальше. К четвёртому году их во дворе кочевало уже под два десятка. Я как-то вечером села и прикинула на бумажке: если каждая кошка приносит по два помёта в год, а в помёте по четыре котёнка, то откуда вообще взялась эта арифметика – было понятно. Геометрическая прогрессия. И всё это под моим окном.
Зимой стая грелась в подвале, который Валентина наловчилась подпирать кирпичом, чтобы дверь не закрывали. Я кирпич убирала – она ставила обратно. Я звонила в аварийку – мне говорили «это вопрос управляющей компании». Круг замыкался.
Был ещё один случай, который я долго не могла забыть.
Летом ко мне приехала мама. Восьмидесятидвухлетняя, на такси, с палочкой – большая редкость, она почти не выходит. Я так радовалась, напекла пирогов, ждала её у подъезда.
И вот мама выходит из такси, делает пару шагов к двери – а навстречу ей кот. Наглый, рыжий, сытый Валентинин любимец. Шипит, выгибается, не пускает. Прямо на бабушку с палочкой.
Мама испугалась, отшатнулась, чуть не упала. Я едва успела подхватить её под локоть.
А Валентина в этот момент как раз раскладывала миски у подъезда. Увидела всю сцену. И что вы думаете – извинилась? Кота отогнала?
– Не трогайте животину, – говорит. – Он первый тут стоял.
Он первый. Кот первый. А моя мама, которой за восемьдесят, должна, значит, обходить его стороной.
Я тогда довела маму до квартиры, усадила, чаю налила. Руки у меня тряслись от злости. А мама гладит меня по плечу и говорит:
– Доченька, да бог с ней, с этой кошатницей. Не порть себе кровь. Здоровье дороже.
Здоровье дороже. Может, и так. Только у меня этого здоровья от такой жизни всё меньше оставалось. Давление скакало. Спала через раз. Вздрагивала от каждого кошачьего вопля под окном.
И всё это терпела молча. Шесть лет молча. Ради приличий, ради спокойствия, ради того, чтоб не прослыть скандалисткой.
Доприличилась.
***
Машину я купила в апреле. Подержанную, но ухоженную. Серую малолитражку, на которую копила долгих два года, откладывая с каждой зарплаты.
Для меня это было настоящее событие. Я в свои сорок восемь впервые в жизни села за руль собственной машины. Ездила на работу, в магазин, к маме на другой конец города возила продукты и лекарства. Маме восемьдесят два, ей самой уже не выбраться из дома.
Я эту машину берегла как зеницу ока. Мыла по выходным своими руками. Чехлы на сиденья постелила новые. Радовалась каждой поездке как ребёнок.
Ставить её приходилось во дворе, под окном. Больше негде – ближайшая стоянка платная, а лишних денег после покупки не осталось совсем.
И вот коты её облюбовали.
Сначала просто грелись на капоте – оставляли грязные следы лап по всему стеклу и краске. Я отмывала. Молча. Потом начали точить когти о двери – пошли тонкие царапины по бокам. Я расстраивалась, но терпела. Что коту-то скажешь, он животное.
А в мае случилось то, после чего я и сломалась окончательно.
Стояла жара. Я, дура, оставила окно водительской двери чуть приоткрытым – думала, салон проветрится за день. Вернулась вечером с работы, открываю машину.
А там внутри – клочья.
Кот, видно, протиснулся в щель. И устроил себе в салоне целое лежбище. Обивку водительского сиденья разодрал в лоскуты. Поролон наружу торчит клоками. Подголовник изжёван. Везде шерсть, везде грязные следы, кисло пахнет.
Я стояла и смотрела на свою машину. На два года накоплений. На обивку, которую теперь только менять целиком, а это пятнадцать тысяч рублей, если не больше.
Я ведь на эту машину знаете как копила. По чуть-чуть, с каждой получки. То в кафе с девочками не пойду, то новое пальто себе не куплю, похожу в старом ещё годик. Всё откладывала, всё мечтала, как буду к маме ездить, как на дачу летом выберусь. Два года себе во всём отказывала.
И вот стою я перед этой машиной, перед разодранным в клочья сиденьем, перед торчащим поролоном. И понимаю, что моя мечта обгажена. В прямом смысле. Котом, которого кормят назло мне под моими окнами.
И что-то внутри меня щёлкнуло. Тихо так, как замок.
Я не закричала. Не заплакала. Наоборот – стало очень спокойно и пусто внутри. Руки сами захлопнули дверь. Аккуратно. И я пошла домой ровным шагом.
Странное это было чувство. За шесть лет я столько раз плакала от бессилия, столько раз кричала в подушку, столько раз глотала обиду. А тут – ничего. Будто внутри что-то перегорело и оставило после себя только холодную, ясную решимость.
Хватит.
Вот это слово стучало у меня в висках, пока я поднималась по лестнице. Хватит просить. Хватит писать заявления. Хватит ждать комиссий, которые не приедут. Хватит быть хорошей и приличной, пока тебя вытирают об коврик.
По дороге встретила Валентину. Она шла с очередной дымящейся кастрюлей к подъезду.
– Валентина Сергеевна, – сказала я ровным голосом, без крика. – Ваш кот разодрал мне весь салон в машине. Это пятнадцать тысяч.
Она даже шагу не сбавила.
– Это не мой кот. Они ничьи. Божьи они. – И добавила, уже отворачиваясь от меня: – Машину себе купила, а котиков ей жалко. Тьфу на тебя.
Тьфу. Вот это короткое «тьфу» меня и добило окончательно.
Я поднялась домой. Села за кухонный стол. И впервые за шесть лет не стала никому ничего доказывать. Не пошла снова в управляющую компанию. Не стала писать очередное заявление в никуда.
Я открыла телефон и начала искать. Городская служба отлова безнадзорных животных. Платный выезд по заявке. По адресу.
Олег заглянул на кухню, спросил:
– Ты чего там сидишь, нахмурилась вся?
– Ничего, – сказала я. – Решаю один вопрос.
Он пожал плечами и ушёл обратно к телевизору. Как всегда.
***
Заявку я оформила той же ночью. Указала адрес, описала ситуацию, приложила фотографии – те самые, что копились у меня годами. Стаю котов, миски, объедки, антисанитарию у подъезда.
Утром я встала в шесть. Валентина в это время ещё крепко спала – её первое кормление всегда было ровно в восемь, я за столько лет наизусть выучила её расписание.
Я вышла во двор. Тихо, серо, рассвет только-только. Коты дремали где попало – на лавке, под машинами, в кустах сирени. Сытые, разморённые, никого не боятся.
Через полтора часа во двор тихо вкатился фургон.
Из него вышел мужчина в серой спецовке.
– Это вы вызывали?
– Я.
И вот тут я стояла с дрожащим листом заявки в руках и смотрела, как они принялись за работу. Я не буду описывать, как именно это происходило. Скажу одно: котов забрали. Не всех – часть успела разбежаться по подвалам и дворам. Но миски, объедки, лежбища под окнами – всё это убрали со двора подчистую.
Я не смотрела в сторону фургона. Отвернулась к стене. Потом просто зашла в подъезд и встала у окна на лестничной площадке между этажами.
А в восемь утра во двор вышла Валентина. С кастрюлей. В своём розовом халате.
Двор был пуст.
Она остановилась посередине. Постучала ложкой по кастрюле, как делала это шесть лет подряд. Позвала своим особым голосом. Никто не прибежал. Впервые за всё время на её зов не вышел ни один кот.
Она поняла не сразу. Походила туда-сюда. Заглянула под кусты, под лавку. Потом увидела, что миски исчезли с привычного места. И нехотя обернулась к нашим окнам.
Прямо на меня. Будто чувствовала, что я стою и смотрю.
Лицо у неё было такое, какого я раньше за все годы ни разу не видела. Не кроткое, как при просьбах. И не крикливое, как при ссорах. Просто потерянное и старое.
Я стояла за стеклом и смотрела на неё. И знаете, что я чувствовала в тот момент? Не торжество. Не радость победы. А какую-то тяжёлую, муторную смесь облегчения и вины. Облегчение – оттого что всё кончилось. А вина – оттого что вот стоит посреди двора старая одинокая женщина, у которой только и было что эти коты. И я её этого лишила.
Но тут же другая мысль приходила, злая и справедливая: а кто меня шесть лет лишал покоя? Кто плевал мне в лицо? Кто на мою старую мать кота натравил? Кто меня перед всем двором живодёркой выставлял, сам при этом разводя антисанитарию?
Две эти мысли дрались во мне, как кошки в марте. И ни одна не побеждала.
Я тихо отошла от окна вглубь площадки.
***
Что было после, рассказывать почти нечего, но я расскажу.
Валентина в тот же день обошла весь двор по кругу. Стучалась в каждую дверь, плакала, говорила всем, что я загубила невинные божьи души. Что я ведьма, живодёрка, что мне это даром не пройдёт и бог меня накажет.
Часть соседей ей искренне сочувствовала. Особенно те самые, с третьего подъезда, которые этих котов в глаза толком не видели и вонью под окнами не дышали. Но «как же так, живые ведь души, нельзя так с животными».
А вот соседка снизу, та самая, у которой ребёнка покусали блохи, подошла ко мне на лестнице и тихо, чтобы никто не слышал, сказала:
– Спасибо вам. Дышать в подъезде стало легче. И сын чесаться перестал.
Управляющая компания, едва прослышав, что во двор приезжала официальная городская служба, вдруг резко засуетилась. Прислали человека продезинфицировать подвал. Тот самый подвал, про который я три года писала бесполезные заявления и получала отписки.
Олег, когда узнал все подробности, только крякнул и почесал затылок:
– Ну ты даёшь, мать. Я бы вот не решился на такое.
– А я решилась, – сказала я. – Потому что больше было нельзя.
Машину я отдала в перетяжку. Пятнадцать тысяч, ровно как и думала. Валентина, разумеется, ни копейки не возместила – «коты ничьи, с меня взятки гладки».
А во дворе с того дня стало тихо.
Не пахнет под окнами. Блох в подъезде нет. Герани я посадила новые, в те же горшки – и больше их никто не выдирает с корнем.
По ночам под окном никто не орёт мартовскими голосами.
Прошло два месяца.
Валентина со мной не здоровается. Отворачивается демонстративно, едва завидит. Иногда, я знаю от соседок, рассказывает новым знакомым во дворе, какая страшная баба живёт на втором этаже – котиков извела под корень, душегубка.
Пару кошек она, конечно, со временем снова прикормила. Двух или трёх, не больше. Но уже у своей стороны, у дороги, как я с самого начала и просила. Под мои окна больше не суётся и носа не кажет.
Соседки с третьего подъезда до сих пор поджимают губы при встрече со мной. Ну и пускай себе поджимают. Мне до их губ дела нет.
А я теперь сплю по ночам. Первый раз за долгие шесть лет – с открытым настежь окном. Дышу свежим воздухом.
Только вот иногда, под самое утро, я просыпаюсь и думаю об этих котах. О том, что с ними сталось там, куда их увезли. И никак не могу до конца понять – правильно ли я тогда поступила.
Может, терпеть надо было и дальше? Ещё шесть лет вони, блох, испорченного имущества и плевков в лицо? Или всё-таки можно было как-то иначе, по-другому?
Я ведь не котов ненавидела, видит бог. Я ненавидела, когда мою жизнь, моё имущество и мой покой ни во что не ставят, а меня же при этом выставляют чудовищем перед всем двором.
Но коты-то были живые. Это правда. И от этой правды никуда не денешься.
Я не ищу оправданий. Я просто хочу понять, как было бы правильно на моём месте.
Вот и скажите мне честно, по совести. Перегнула я тогда? Или после шести лет терпения всё-таки имела право?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Благодарю за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: