16 июня 1961 года. Аэропорт Ле Бурже, Париж. Советский балетный ансамбль Кировского театра заканчивает гастроли и готовится к вылету в Лондон.
Рудольф Нуреев не садится в самолёт.
Он стоит у выхода на посадку и смотрит на двух агентов КГБ, которые подходят к нему и говорят, что рейс изменился — его отправляют не в Лондон, а в Москву. Срочно. Приказ сверху.
Нуреев понимает, что это означает. Человека, которого возвращают из-за границы вот так, без объяснений, по приказу сверху — ждёт не разговор. Ждёт конец карьеры. Или хуже.
У него есть несколько секунд.
Он разворачивается и бежит к группе французских полицейских. Говорит им одно слово — то единственное слово, которое в 1961 году означало всё: «Убежище».
Агенты КГБ остановились. Сделать что-то на глазах французской полиции они не могли.
Самолёт в Москву улетел без него.
Рудольф Хаметович Нуреев родился в 1938 году в поезде — мать ехала во Владивосток, и он появился на свет где-то между Иркутском и Байкалом. Вырос в Уфе, в башкирской семье, где денег не было никогда. Отец — политрук, потом военный, человек жёсткий и убеждённый в том, что балет — не мужское занятие.
Рудольф начал танцевать в семь лет в народном ансамбле. В семнадцать приехал в Ленинград поступать в хореографическое училище — опоздал на три года по всем стандартам, потому что нормальные дети начинают в девять. Педагоги смотрели на него с сомнением. Александр Пушкин — педагог, вырастивший несколько поколений великих танцовщиков — взял его к себе.
За три года Нуреев нагнал то, что обычно проходят за восемь. Это потребовало работы такой интенсивности, что коллеги по училищу называли его одержимым. Он и был одержимым — но не в патологическом смысле, а в том смысле, что человек, который поздно начал и знает об этом, не может позволить себе тратить время иначе.
В 1958 году он пришёл в Кировский театр. К 1961 году был солистом с репутацией, которая вышла за пределы СССР: люди, видевшие его на гастролях, говорили, что такого прыжка, такого зависания в воздухе они не видели ни у кого.
И вот — Ле Бурже. Два агента КГБ. Несколько секунд.
Почему его решили отозвать — до конца неизвестно. Официальная версия: он нарушал дисциплину, общался с иностранцами больше, чем было разрешено, держался особняком от коллектива. Неофициальная версия — та же самая, только без слова «нарушал»: он действительно общался с французами, французский танцевальный мир его заметил, и КГБ решил, что риск побега слишком высок.
Если это так — они сами создали ситуацию, которой боялись.
Во Франции он остался. Потом переехал в Лондон, где начал работать с Марго Фонтейн — prima ballerina assoluta Королевского балета, которой было сорок два года, когда они встретились. Он был моложе на двадцать лет. Их партнёрство стало легендой, которую специалисты по сей день не могут объяснить рационально: технически они были очень разными, по возрасту — почти из разных поколений, по темпераменту — с разных планет. На сцене это исчезало.
Лондон, Париж, Нью-Йорк, Вена — следующие двадцать лет он работал везде и работал с такой интенсивностью, что импресарио умоляли его делать паузы. Он не делал. Танцевал, ставил спектакли, руководил балетом Парижской оперы.
В СССР его объявили изменником Родины. Мать и сёстры оставались в Уфе. Видеться с ними он не мог — советские власти не давали разрешений. Мать он смог навестить один раз, в 1987 году, когда ей было уже девяносто лет и она умирала. Советские власти дали специальное разрешение — она была при смерти, и отказать выглядело бы слишком очевидным жестокостью даже по тогдашним меркам.
Он прилетел, провёл с ней несколько дней и вернулся на Запад.
В конце восьмидесятых стало известно, что он болен. СПИД в то время означал приговор без апелляции. Нуреев продолжал работать — уже не танцевал, дирижировал, ставил спектакли. Люди, работавшие с ним в эти годы, говорили, что интенсивность не изменилась. Только тело.
Он умер в январе 1993 года в Париже. Ему было пятьдесят четыре года.
Советского Союза к тому времени уже не существовало полтора года. Страна, которая объявила его изменником и тридцать лет не пускала домой, исчезла раньше него.
На могиле на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа — восточный ковёр из мозаики. Он выбрал это сам.
Те несколько секунд в аэропорту Ле Бурже в июне 1961 года изменили всё: его жизнь, советский балет, историю мирового танца. Иногда несколько секунд — это всё, что есть. И всё, что нужно.