Чайник зашумел. Потом щёлкнул, выключился. Я всё жду этот щелчок каждое утро, как собака Павлова. Семь тридцать, ни минутой раньше. Я встаю, иду, наливаю. Руку обожгла сегодня. Зачем-то схватилась за металл. Дура. Терпеть не могу эту боль.
Ставлю на стол три кружки. Большую синюю отдаю ему, Валерию. Белую с трещиной беру себе. Я эту трещину пальцем всё время трогаю, глажу. Привыкла уже. Третью, с незабудками, ставлю на середину. Для сына. Пусть стоит. Придёт, нальёт сам. Или не нальёт. Его дело.
Сын работает через дорогу. Ночует у нас. Сказал, снимет квартиру. Месяц прошёл. Или два. Я сбилась со счёта. Он то приходит под утро, то уходит, даже не поздоровавшись. Бельё кидает где попало, потом собирай по всей квартире. Я молчу. Если начну пилить, уйдёт и не позвонит. Будет знать, что я жива, из «одноклассников». Так и живём.
Налила чай. Себе покрепче, заварку не жалею. Мужу с мятой, от живота. Ему полезно, он вздыхает меньше. Взяла синюю кружку, понесла в комнату. Валерий сидит в кресле. Телевизор на выключенном звуке. Мелькают какие-то лица, а он смотрит в пол. Значит, не выспался или опять что-то не так.
— На, попей. Тёплый ещё.
— Спасибо. — Берёт, но не пьёт. Ставит на подлокотник. — Костя опять до двух за компьютером. Я вставал, свет горел. Слышала?
— А что я сделаю? Ему тридцать два.
— Скажи ему. Ты же мать.
— Он сам знает. Взрослый. — Я присела на диван, спину прострелило. Похолодало, позвонки ноют. Мазь не помогает, уколы тоже. — Ты скажи. Ты отец.
Валерий молчит. И я уже знаю: не скажет. Всю жизнь я таскаю между ними слова. То ему передай, то от него.
Костя вылез в коридор в полдевятого. Лохматый, футболка с динозавром, дыра под мышкой, не зашивает. Прошёл мимо чайника, налил кипятку прямо в кружку с незабудками. Пакетик «Беседа» бросил, мой, из новой пачки. Пачка почти пустая теперь.
— Мам, яичница есть?
— Сковорода на плите. Сам сделаешь.
— А ты не можешь?
— Не могу. — Я даже не обернулась. Мою синюю кружку. Валерий не допил, выливаю. Вечно так: нальёшь, поставит, забудет. Потом собирай.
— Обиделась? — Запах масла пошёл. Костя зажигалку чиркает, газ зажёг. — Я просто спросил, мам. За что обижаться?
— Ничего я не обиделась. Живёшь две недели. Я не горничная.
— Ну ма-ам...
— Ешь и давай по делу.
Замолчал. Мешает яйца лопаткой, гремит по чугуну. Я смотрю на его спину. Широкая, сильная. Как у Валерия в молодости. Только Валерий в тридцать два крышу перекрывал на даче. Гвозди сам забивал, проводку менял. А этот, стрелялки до утра. Я слышу: стрельба, взрывы, матюки. Уши затыкаю, всё равно.
— Я съеду на той неделе, — говорит, не оборачиваясь. — Федька однушку сдаёт. Пятнадцать тысяч.
— Какой Федька?
— Ну из соседнего дома, мам. В кепке. Низкий, с бородкой. Ты его видела сто раз.
— Ах, в кепке... — Я вытерла руки о тряпку. — А жить на что будешь? Тебе же задерживают зарплату, ты жаловался.
— А что мне тут? С вами до старости? — Резко обернулся. Глаза злые. Не на меня, на себя. Я это вижу.
— А кто тебя гонит? — спрашиваю. И голос чужой. Сама не поняла, зачем сказала. Потому что на самом деле гоню. Каждый день. Вздыхаю громко, кружки мою, молчу. Он чувствует.
Костя замолкает. Снимает сковороду, выкладывает яичницу. Берёт хлеб из хлебницы, не свежий, вчерашний. Он всегда берёт чёрствый, чтоб я не пилила. Типа забота. Только мне от этой заботы тошно.
Я села напротив. Положила руки на стол. Пальцы узловатые, вены вздулись. Раньше говорили, руки пианистки. А теперь, руки старухи. Кольцо обручальное впилось, опухоль какая-то. То ли от соли, то ли от возраста.
— Кость, ты зачем съезжать собрался? Денег нет. Вещей нормальных нет. Девушки нет, так, одна шатия. Федька этот, Коля с работы. Вы там будете пить? Жрать дошик? — Я не могу остановиться. Слова прут, как из прорванной трубы.
— Мам, прекрати.
— А что прекратить? Правду говорю. Тебе не пятнадцать. Семью пора заводить, а ты...
И тут я понимаю, что сейчас будет.
— А ты завела? — Костя отодвинул тарелку. Яичница ещё дымится. — Ты с папой счастлива? Сидишь тут, как в склепе. Он даже звук не включает. Вы годами молчите. И ты мне про семью? Нормальную?
Я не ответила. Встала. Взяла его тарелку, не доел. Яичница прилипла к чугуну. Скрести потом полчаса. Я знала: он прав. Прямо в больное место попал. В открытую рану. И это больнее всего. Потому что я сама так думаю каждый день. А сказать стыдно. В мои годы признавать, что всё прошло мимо.
Вечером Костя ушёл к Федьке, квартиру смотреть. Валерий включил звук у телевизора. Какой-то сериал про ментов. Я села рядом. Молчим. Мы всегда так, лет десять уже. Рядом, но каждый в своей норе. Он в кресле, я на диване. Между нами журнальный столик с пылью.
— Он меня сегодня обидел, — говорю в потолок. Там пятно от протечки. Третий год не закрашиваю.
— Кто? — Валерий даже не повернулся. Глаза в экран.
— Сын. Сказал, что мы с тобой не разговариваем.
— А мы разговариваем? — Он повернулся. Один глаз щурится.
— Ну вот. И ты туда же.
Я встала, ушла на кухню. Достала папку с квитанциями. Села проверять. Свет, газ, вывоз мусора. Всё вроде обычно. Жизнь, это только эти квитанции и недопитый чай. И старые кружки с трещинами, которые жалко выбросить. И сыновьи «мам, а ты не можешь?», от которых руки уже опускаются.
Утром Костя ушёл рано. Я спала, не услышала. Проснулась от того, что Валерий чем-то гремит в ванной. Часы показывают без пятнадцати восемь. Проспала. Голова тяжёлая. Ни фига не выспалась.
На плите стоит чайник. Холодный. Костя даже не включил. Кружка с незабудками на столе, даже не убрал.
Взяла кружку, хотела выкинуть пакет. И тут вижу, на дне записка. Она сложена вчетверо, с клочком явно из тетрадки вырванная. Почерк Кости крупный, буквы скачут. Написано:
«Мам, прости за вчерашнее. Я дурак. Ты у меня одна такая. Чайник не включил, потому что спешил. Съезжать пока не буду, если ты не против. Деньги за коммуналку оставлю на полке. Там под кружкой ещё сто рублей, месяц назад у тебя брал. К.»
Я перечитала три раза. Села на табуретку. И разревелась. Не от обиды, нет. От того, что он написал «одна такая». А нас двое, я и Валерий. Но Костя отца даже не упомянул. Значит, так и есть. Для сына я одна. А муж, просто человек в кресле.
Я вытерла глаза рукавом халата. Достала с полки кофе в зернах, тот, что для гостей берегла. Сварила себе в турке. Горький, терпкий. Я такой не люблю, но сегодня хочется горечи. Чтоб в горле перехватило.
Валерий вышел в одиннадцатом часу. Посмотрел на меня.
— Плакала? — Сел напротив. Крякнул. Колени болят.
— Ветер был. Глаза надуло.
— Да ну. Опять он тебе что-то сказал.
— Нет. Извинился.
Валерий помолчал. Потом взял мою кружку, отхлебнул кофе. Скривился, горький, не сладкий.
— Он хороший парень, — говорит. — Просто не знает, как с нами быть. Как и мы с ним.
— Ты бы мог с ним поговорить. Не через меня.
— Лид, я не умею. Отец мой со мной не говорил. Как умею, так умею.
— А я умею? — Я посмотрела на него. Щетина серая, бреется через день. — Я просто делаю вид. И всё.
Он помолчал. Потом говорит:
— А давай так. Ты перестанешь делать вид. Я попробую поговорить. Вечером сядем втроём. Без телевизора. Чаю выпьем. Нормально.
Костя пришёл в семь. Уставший, в пакете булочки из пекарни, с корицей, мои любимые. Положил на стол. Не сказал ни слова, сел на своё место. Кружку с незабудками повертел в руках.
Валерий вышел из комнаты сам. Я ахнула, телевизор выключил. Подошёл к столу, положил руку Косте на плечо. Тот вздрогнул, отец редко его трогает.
— Сын, — говорит Валерий. — Ты извини. Я тоже дурак. Редко с тобой говорю.
— Пап, да ладно... — Костя покраснел. Давно я его красным не видела.
— Нет. Давай сейчас. Ты как на работе? Что там?
Я разлила чай.
— Нормально. — Костя кружку взял, но не пьёт. — Внедряю новую систему. Начальник доволен. Премию дал даже.
— Ого! — я не сдержалась. — А девушка там у тебя есть? — И тут же прикусила язык. Ну вот опять. Слово не воробей.
— Мам... — закатил глаза, но без злости. Так, для порядку.
— Молчу, молчу. — Руки подняла.
Валерий засмеялся. Я аж вздрогнула, полгода не слышала, а может, больше.
— Давайте лучше про ремонт, — говорит муж. — Фартук на кухне менять. Кость, ты в строительном работал, подскажи. А то мать хочет цвет «пудра», а я говорю, тёмный практичней.
— Вы серьёзно? — Костя отодвинул кружку. — Ремонт в ваши-то годы?
— А что в наши? — Я почувствовала, как злость поднимается. Хорошая, тёплая. — Мы не в могилу собрались. Жить собрались. Поможешь?
— Конечно. — Улыбнулся. По-мальчишечьи, как в детстве. — Только фартук выбираю я. Чтоб не белый и не этот ваш, «умиротворяющий».
— Ах ты дизайнер!
Спорили полчаса. О плитке, о цвете, о том, кто понесёт старую мебель. Валерий молчал, но слушал. И улыбался. Я поймала его взгляд, он кивнул. Еле заметно. Только для меня. Я кивнула в ответ.
Потом Костя мыл посуду. Это его выбор, я не прошу, сам. Гремит, напевает что-то. Я вышла на балкон.
Вечереет. Окна горят жёлтым. Где-то собака лает, где-то «Ласковый май» играет, глухо так. Обычная жизнь. Не кино. Просто люди кипятят чайники и пьют из кружек с трещинами. И иногда, если повезёт, вместе. Не каждый день, не каждую минуту. Но сегодня, да.
Это не счастливый конец. Не хэппи-энд. Просто вечер. Просто семья, которая учится говорить. Кто знает, что получится завтра. Может, Валерий опять звук включит на полную. Может, Костя съедет к Федьке.
Но сейчас чайник кипит. Я беру свою кружку с трещиной. Трещина не увеличилась и не уменьшилась. Просто есть.
— Мам, — говорит Костя, не поднимая головы. — Спасибо за чай.
— Не за что, — отвечаю. И лезу за печеньем. Потому что иногда надо просто есть печенье и не думать ни о чём. Вообще ни о чём. Хоть пять минут.