– Ты, Тань, на этом подиуме - прямо памятник самой себе. Если кто-нибудь скажет, что безупречности не бывает, плюнем в него дуэтом и покажем твои свадебные фотки.
Татьяна стояла на табуретке в свадебном салоне и держала подол двумя пальцами, как держат что-то живое. Надя сидела на пуфике у ее ног и, задрав голову, изображала папарацци.
Татьяна засмеялась. В руках у неё был сантиметр, который она сняла с шеи портнихи и пока та отвлекалась, по привычке смотала в аккуратный рулончик. Сейчас от избытка чувств она запустила его, как серпантин в Новый год. Сантиметр легко взлетел, развернулся в воздухе жёлтой змейкой и упал Наде на колени.
– Берём это, Надь? Одобряешь?
– Берём, – сказала Надя, расправляя сантиметр на коленях. – На тебе всё хорошо сидит. Это нечестно вообще.
– А ты в чём пойдёшь?
– В чём-нибудь. Это – твой день! Ты должна сиять. Остальные – не важно.
Надя поправила сумку Тани, стоявшую рядом. Сверху лежал конверт. Простой, белый, без надписи. Внутри – деньги. Каждый месяц Татьяна откладывала Наде на молочную смесь, памперсы и что там ещё надо младенцу. Она никогда не спрашивала, на что Надя их тратит. Это было её делом.
– Спортзалом своим Костя ещё не довёл себя до инфаркта? – спросила Надя, разглядывая туфли на витрине.
– Три раза в неделю. Шея у него потолще, чем была год назад. И воротнички тесные. Но он борется.
– Мужики, – фыркнула Надя. – Мой вон вообще ничем не занимается. И не работает почти. Зато весь на позитиве.
Татьяна посмотрела на сестру сверху. Слова уже сложились в голове, но она промолчала. Спорить про Гришу не хотелось. У Нади маленький Славик, муж так себе, но это - её муж. Нервы нужно беречь. С этой свадьбой и так все на пределе.
Платье сидело хорошо. Это была пятая примерка, но Татьяна по-прежнему боялась к нему прикасаться. Костя ждал в гостиной салона. Не зашёл. Все знают - плохая примета видеть невесту в свадебном платье до свадьбы. Но не удержался - подглядывал через стекло. Когда Татьяна спустилась, поправил ворот и сказал:
– Слушай. Ты в этом платье какая-то другая. Серьёзная.
– Тебе такую серьёзную не надо? Тебе развеселую?
– И серьёзную тоже. Я жадный.
Парк был через дорогу от салона. День выдался такой, что просто хотелось гулять. Костя что-то говорил про подрядчика по ремонту, Таня слушала вполуха и думала, что сейчас они купят кофе, пойдут по аллее, и можно будет просто щуриться на солнце и мечтать.
И тут она увидела Гришу
Он сидел на скамейке у пруда. Рядом женщина в красном пальто. Она смеялась, запрокинув голову. Гриша держал её руку на своём колене и тоже смеялся. Потом наклонился и поцеловал её в шею. Она перестала смеяться, закрыла глаза, придвинулась ближе, не мешала ему.
– Это же... – начал Костя.
– Тише.
Татьяна стояла и смотрела минуту, две. Гриша не торопился, женщина не торопила. У них было время. У них всё было хорошо.
– Пойдём отсюда, – сказал Костя.
Она пошла. Сумка вдруг стала тяжёлой. День – гадким.
Дома она просидела на кухне полтора часа. Костя ходил вокруг, наливал чай, не пил. Один раз сел напротив, поправил ворот:
– Не лезь. Это их дело.
– А если бы это была твоя сестра?
– Если бы это была моя сестра, я бы поехал и набил ему морду. Но я мужик. А ты женщина.
– Спасибо, что заметил. Но это не помогает.
Гришина мастерская по ремонту смартфонов находилась в торговом центре на втором этаже. Татьяна пришла туда после работы. Он сидел за прилавком и что-то ковырял отвёрткой в чужом телефоне. Когда увидел Таню, не удивился. Положил отвёртку. Улыбнулся.
– По делу или просто?
– По делу.
Он закрыл мастерскую, перевернул табличку, кивнул в сторону кафе через коридор. Они сели. Гриша заказал капучино, Татьяна ничего.
– Я тебя видела в парке. С женщиной.
– Ну видела.
Он сделал глоток и улыбнулся.
– Ты её любишь?
- Кого?
- Сестру мою. Жену свою. Любишь?
Гриша поставил чашку. Посмотрел на Таню как на ребёнка, который задаёт глупый вопрос.
– Тань. Не лезь в чужую жизнь. Серьёзно.
В туалете кафе она долго мыла руки. Она и сама не поняла, зачем мыла, ничего же не трогала.
Надя кормила Славика с ложечки. На столе бутылочка со смесью, тарелка с подсохшей кашей. Кухня у Нади была маленькая и захламлённая.
– Будешь чай?
– Нет. Надя, я видела Гришу в парке. С женщиной. Они там обнимались.
Надя выскребла ложкой остатки каши, посмотрела на Славика, улыбнулась - каша были у него даже в волосах. Она вытерла салфеткой.
– И что? Ты пришла мне сказать то, что уже давно не новость?
– Ты знала?
Надя продолжила вытирать Славика, не глядя на сестру. Потом медленно, подбирая слова, проговорила:
– Танечка, у нас с Гришей свои отношения. Это наша семья, и тебе докладывать и одобрения просить мы не будем. Не лезь.
– Это вторая фраза за день.
– Какая вторая?
– «Не лезь». Я её сегодня уже слышала.
– От кого?
– От Гриши.
Надя напряглась.
- Ты с ним говорила об этом? Зачем?
- Я - твоя сестра. Я не позволю так с тобой обращаться
- Вот именно – сестра. Не хозяйка. Ты не можешь позволять, запрещать... И вообще, наш договор меня вполне устраивает. Я не буду его нарушать.
- Какой договор?
- Не важно. Это наше с Гришей дело. Не вмешивайся.
Татьяна встала. Она смотрела на сестру, которую очень любила, о которой заботилась вот уже 8 лет – с тех пор как родителей не стало. И ей казалось, что она видит эту красивую тонкую девушку с усталыми глазами впервые. У Нади было сухое спокойное лицо человека, который никого пускать в свои тайны не намерен.
Таня ушла. На лестнице остановилась. У неё вдруг ослабли колени. Прислонилась к холодной стене подъезда. Постояла минуту. Нащупала в кармане ключи от дома – как спасительный якорь.
Ужин в тот вечер готовить не стала. Костя пришёл с работы, посмотрел в холодильник, сделал себе бутерброд. Сел напротив.
– Поговорила?
– Она знает. И делает вид, что ее это не беспокоит. У них, оказывается, договор.
Костя жевал долго.
– Слушай. Они взрослые. Ты сделала больше, чем должна была. Оставь их.
Татьяна посмотрела на него. Хотела что-то ответить и не стала. Костя в этот вечер поправил ворот четыре раза - словно ему не хватало воздуха, и каждая пуговица – капкан, из которого нужно вывернуться. Она считала зачем-то.
И всё же она пошла к сестре снова – предложить посидеть вечерок с малышом, пока Надя и Гриша сходят в кино, ресторан, и вообще побудут вдвоем, чтоб освежить романтические мотивы в увядающих отношениях. А еще через 3 дня в кафе ТЦ, где работал Гриша, застала его с очередной девицей. И они там не кроссворды разгадывали. Подошла к ним и внятно описала, что она об этом думает.
И уже следующий вечер начался с заливистой трели домофона. Внизу стояла Надя с коляской. Рядом две сумки и узел. Татьяна нажала кнопку, не спрашивая.
Когда дверь открылась, Надя вошла, не глядя на сестру. Коляску оставила в коридоре. Сумки бросила на пол. Сняла куртку. И только тогда заплакала.
– Он нас выгнал.
Гриша после Таниного визита просто сказал Наде собираться. Они не были женаты официально, называли друг друга мужем и женой для удобства. Он ей ничего не должен. И устал, что его попрекают. Дал ей день.
– Хорошо, что я сюда дошла. На улице холодно.
Татьяна постелила им в гостиной. Достала вторую подушку. Подняла коляску в дом. Прошла на кухню. Костя стоял у окна, спиной. Он слышал всё. Таня обняла, потерлась щекой о его плечо.
– Это временно. Неделю. Две.
Костя обернулся. Лицо у него было такое, какого Таня раньше не видела. Не злое, не обиженное. Бледное. Как будто ему сообщили, что в доме поселился призрак.
– Это твоя сестра, я понимаю. Но...
– Что – но?
– Ничего. Ладно. Пусть живут.
Он прошёл мимо неё в коридор. Снова поправил ворот. На Надю не посмотрел. Совсем. Татьяна это заметила, но в тот вечер ещё подумала: смущается, неудобно человеку, чужая женщина в квартире, ребёнок плачет.
Славик плакал ночью. Плакал утром и в полдень, когда Костя пытался работать из дома. Плакал в семь, когда хотелось поужинать молча.
Костя на третий день перестал ездить в зал.
– Не могу. Голова не варит.
– Ты ходил три года. Не жалко бросать?
– Сейчас не пойду. Просто пауза.
Татьяна молча кивнула. Костя стал чаще сидеть на балконе с телефоном. Однажды она увидела, как он стоит в коридоре, смотрит на сложенные у двери Надины сумки и поправляет ворот его новой рубашки. Это длилось секунду, две. Потом он развернулся и ушёл на кухню.
Надя ходила по квартире в халате. Свой принесла, светло-голубой, длинный, до пят. Утром на кухне открывала шкафчики, изучала содержимое. Так, будто была здесь хозяйкой и просто проверяла запасы.
В воскресенье, когда Татьяна вышла из ванной, Надя сидела за столом и говорила Косте:
– У тебя в холодильнике только «Балтика». Костик, ну фу. Купи нормальное.
– Я не пью это.
– А зачем держишь?
– Не помню. Кажется, кто-то из друзей оставил, когда мой день рождения отмечали.
Татьяна вошла. Надя замолчала. Костя посмотрел на Таню, и в его лице было что-то такое, чего она не могла назвать. Не вина. Не страх. Похоже на человека, который вспомнил, что забыл выключить утюг, но не может уйти.
Татьяна налила себе кофе. Сделала глоток и обожглась.
Вечером Татьяна сидела у окна с книгой, которую не читала. В ванной Надя купала Славика, там слышался плеск и тихая Надина песенка без слов. Кости не было - боролся с вымышленным авралом на работе.
Она подумала: сходить к Грише ещё раз. Сказать: ну приди. Ну забери. Ребёнку нужен отец. Какой есть.
Гриша открыл не сразу. За его спиной по коридору прошла девушка в его футболке. Босая, красивая. Прошла в кухню, не здороваясь.
Татьяна вошла. В коридоре пахло чужой туалетной водой. Гриша стоял в дверях кухни, перекрывая проход, сложив руки на груди.
– Гриш. Слушай. Забери её. Надю с ребёнком.
– Зачем?
– Затем, что она твоя жена и это твой ребёнок.
Гриша улыбнулся, как будто Таня сказала смешную глупость.
– Этот ребёнок не мой, Тань. Ты не знала? Какого-то богатенького женатого лоха. Он хорошо платит. Мы с Надей по этому поводу и сошлись. Я ей квартиру и видимость семьи, чтобы жить не с тобой. Она мне деньги, чтобы я не батрачил в той своей мастерской. Всё чётко.
– То есть ты с ней просто за деньги, которые дает отец ребенка... Гриша...
– Что – Гриша! Всех всё устраивало. Не было проблем. Пока ты не влезла, Танечка. Я предупреждал. Теперь эти двое – твоя проблема.
Она вышла. Лифта не стала ждать, пошла по лестнице вниз. Считала ступеньки. Сбилась.
Надя сидела на кухне, кормила Славика смесью. Когда Таня вошла, не оглянулась.
– Тань, чай налей мне, а?
– Сама.
– У меня ребёнок на руках.
– Положи в кроватку.
Что-то в Танином голосе заставило Надю поднять глаза. Поставила бутылочку. Положила Славика в переноску.
– Я была у Гриши. Он сказал про ребёнка. Что Славик не его.
Надя молчала. Левой рукой потрогала мочку уха. Вздохнула, села.
– Танечка. Я тебе расскажу, только ты не кричи. Ладно?
Она рассказала про главврача больницы, где работала медсестрой. Женатый. С положением. Предлагал деньги, чтобы «решить проблему». Надя отказалась. Решила оставить. Тогда он стал платить. Гриша согласился на гражданский брак – просто жить вместе, создавая видимость семьи. Даже оформлять ребенка не пришлось. Добрые люди подсказали, что числиться матерью-одиночкой выгоднее, чем дать ребенку непонятно какого отца – без настоящих обязательств и любви. Все были довольны.
«Все. Пока ты не начала копать, Танечка»
Татьяна слушала и не верила. Это точно – её сестрёнка? Та самая маленькая милая девочка с бантиками в кудрях и книжками про вечную любовь?
– Ты имела отношения с женатым и шантажировала его?
– Какой это шантаж. Это была договорённость.
– Женатый мужчина платит за молчание. Что это, если не...
– А что, женатый не человек? Танечка, ты меня сейчас будешь учить морали? Серьёзно? У тебя пятая примерка платья. Жених богатый. У меня ребёнок и муж гражданский, который меня выгнал. Не учи меня.
Татьяна смотрела на сестру и думала: что-то не сходится. Не могла поймать. Слова Нади правдоподобные, история складная. Слишком складная.
- Как ты собираешься дальше жить?
- Что-нибудь придумаю
– Декрет кончится, выйдешь на работу обратно в больницу? Туда, где отец Славика?
Надя посмотрела на Таню странно.
– Не знаю. Зачем мне.
Дни катились один за другим, как шары в боулинге, запущенные рукой новичка - все мимо.
В тот день на работе у Тани разболелась голова. К двум часам стало совсем плохо. Она отпросилась поработать удаленно и поехала домой. Припарковалась у дома за углом. И тут увидела машину Кости у подъезда.
Костя должен был быть «на важной встрече». Он так сказал утром.
В подъезде было тихо. Лифт не работал. Она поднялась пешком. Перед своим этажом остановилась – достать ключи. Дверь её квартиры была открыта. В коридоре стояла коляска, рядом с ней Надя со Славиком на руках. Она держала уже одетого ребёнка и слушала кого-то, кто стоял внутри темного коридора их квартиры. И говорил тихо, но резко. Таня уловила:
– ...когда уже съедешь. Я тебе на съёмную дам в любой момент, но ты даже не искала.
Таня прислонилась к перилам. Ноги стали чужими. Коленки перестали держать. Это был голос Кости.
Надя ехидно хмыкнула:
– А знаешь, я подумала. Я больше не хочу на съёмных. Купи нам со Славиком квартиру. И тогда я отстану. Исчезну.
– Ты совсем уже. Никакой квартиры. У меня свадьба через месяц. Я тебе платил эти два года. Сиди и не дёргайся.
– А я и не дёргалась. Пока Танечка не начала копать. Между прочим, ты мне должен быть благодарен.
– Благодарен! За что? За то, что ты из меня выкачиваешь годовой бюджет Гондураса?
– Я молчу о том, кто настоящий отец. Могла бы и рассказать. Но я люблю свою сестру. Не хочу делать ей больно.
– Ты сама хотела ребёнка...
Татьяна стояла на лестничной клетке. Не двигалась минуту. Может, две. Что-то стояло у неё внутри и не двигалось. И вдруг она шагнула в коридор.
– Что это значит?
Голос вышел громким, но ровным. Она сама удивилась.
Костя отступил вглубь коридора, к стене. Надя замерла. Славик у неё на руках начал ныть, она машинально его качнула.
– Просто скажите мне. Кто отец этого ребёнка
Молчание. Татьяна повернулась к Косте.
– Ты?
Костя побледнел так, что губы стали серыми. Поправил ворот.
– Танечка. Слушай. Это было... один раз. Давно. До того как ты... как мы... до свадьбы ещё. Задолго. Я больше никогда. Ни с кем, Танечка. Слушай. Прости меня.
Татьяна перевела взгляд на сестру.
– А ты?
Надя пожала плечами.
Татьяна посмотрела на сестру. И впервые в жизни увидела её. Не маленькую Надю, которой она на первую зарплату купила первый мобильник. Не Надю-первоклассницу. Чужую женщину, которая умело и без стеснения использовала ребенка, чтобы разрушить ее жизнь.
– Час, – сказала Татьяна. – У вас час. Оба вон!
Костя сделал шаг вперёд.
– Тань...
– Час.
Она прошла мимо них в кухню. Открыла холодильник. Постояла перед ним секунд десять. Закрыла.
Костя собрался за двадцать минут. Молча. Один раз пытался что-то сказать в дверях. Татьяна не повернулась.
Надя возилась дольше. Когда вышла с коляской и сумкой, посмотрела на Таню.
– Тань, ну Тань. Ну прости.
– Уходи
Дверь захлопнулась. Татьяна помыла чашки, из которых пила Надя, отдельно от остальных. Не понимая зачем. Просто отдельно. К десяти вечера квартира была чистая. Татьяна налила себе чай, села у окна.
Внизу, под фонарём, стояла фигура с коляской. Маленькая, тёмная. Татьяна узнала Надю по куртке. Надя стояла и смотрела вверх. Из коляски доносился ровный гудящий плач.
Татьяна открыла окно. Плач стал слышнее.
Она спустилась.
– Тань. Нам некуда.
– У тебя квартира в Лесном.
– Я не могу выгнать жильцов. Договор.
– Расторгни.
– Тань. Я не могу сейчас. Пусти меня на две недели. Пока найду, где жить.
Славик плакал ровно, без перерыва. Татьяна смотрела на ребёнка. Не на Надю.
– Две недели, – сказала она. – Только ради Славика.
Татьяна взяла коляску и стала поднимать обратно.
На следующий день Славик заболел. Температура подскочила к утру. Врач выписала направление в лабораторию: проверили всё – от крови до ушей. Татьяна оплатила всё со своей карты, у Нади на счёте было пусто.
Через два дня анализы пришли на электронную почту. Татьяна открыла. Сидела минуту, глядя в экран. Группа крови у Славика - третья.
У Тани первая. У Кости тоже первая. Это она знала точно: Костя сдавал кровь как донор для коллеги в прошлом году. С первой группой у двух родителей не бывает третьей у ребёнка. Не бывает.
Татьяна вошла в гостиную. Надя сидела на полу с термометром.
– Тридцать семь и три. Пошла вниз.
Татьяна положила телефон с открытым бланком перед сестрой.
– Третья группа. У Кости первая. У тебя тоже.
Надя посмотрела на экран. Потрогала ухо.
- Ты будешь меня медицине учить?
- Я буду тебя правде учить.
- Эти анализы на коленке делают. Ты им веришь больше, чем мне? Родной сестре?
- Ок. ДНК-тест – тебя устроит? Я готова сделать прямо сейчас. Звоню Косте?
– Не надо ДНК... Ладно. Это не Костя. Я тебе врала. Прости.
– Кто тогда?
– Один парень. С вечеринки. Случайно. Я даже имя не помню. За пару недель до Кости.
– А с Костей тоже был один раз?
– Тоже.
- Почему именно он? За что ты так со мной?
- Ни за что! Тань, ну прости. Это случайно вышло. Мы тогда только все познакомились. Это вообще было на спор.
– Что значит «На спор?»
– Ну, с девчонками. Мы поспорили, что я могу любого получить. Они выбрали Костика.Вы тогда только начали встречаться. Сказали, что он – кремень. Спорили на духи. Дорогие до неприличия. Я бы за них долг до сих пор отдавала, если бы продула.
Татьяна стояла. Кухонный кран где-то капал. Раз в две секунды. Раз в две секунды.
– А теперь ты выиграла.
Надя поправила волосы, поджала губы, молча.
– Ты всегда была гордость семьи, – сказала Надя вдруг злобно. – Вечный пример. Таня музыкалку закончила... У Тани медаль... У Танечки почерк идеальный... Меня тошнит от твоей идеальности. Думаешь, все обязаны быть такими же?
Таня мотнула головой, словно отметая несущественное.
– А деньги Костя платил тебе за что?
– Думал, что он отец. Я ему так сказала.
– А Грише?
– А Грише – что от другого. От женатого почти олигарха. Так удобнее.
– А никакого главврача нет.
– Главврач есть. На работе. Он мне один раз сделал комплимент в коридоре. Я помню фамилию. Удобно было.
Татьяна смотрела на сестру. В голове было пусто. Не больно, не горько, не страшно. Пусто. Как в комнате после выноса мебели.
– Зачем, – сказала она. И сама услышала, что это не вопрос.
– Тань. Я не специально. Так получилось. Забеременела. Костя был рядом, так боялся тебя потерять. идеально подходил. Я подумала: пусть платит. У него же деньги. У него же ты. Слишком идеальная жизнь.
– Банально. Просто зависть.
– Танечка, ну прости. Я устала. Я всего лишь медсестра, мне 25, ребёнок не пойми чей, муж, который меня выгнал. И сестра, у которой всё. Ты бы что сделала на моём месте?
– Я бы не оказалась на твоём месте.
Надя хмыкнула коротко, в нос.
– Ну вот ты вся в этом, Танечка.
Она позвонила Косте в тот же вечер.
Он приехал через сорок минут. Постарел за эти три дня лет на пять. Сел на кухне, на свой стул. Поправил ворот. Татьяна положила перед ним телефон с анализами.
Костя посмотрел. Дочитал. Поднял на Таню глаза.
– Это не твой ребёнок.
– Это не мой ребёнок.
Он сказал это вслух, медленно, как будто проверял на вкус. Кивнул сам себе. Зажмурился, широко распахнул глаза. Глубокий вдох, выдох, улыбка облегчения.
– Я думал, что мой. Деньги отдавал, к тебе подойти не мог толком эти два года, потому что думал. Я...
– Я знаю.
Они сидели на кухне час. Может, полтора. Костя рассказывал. Не оправдывался, рассказывал. Как Надя его в тот вечер позвала помочь с игристым, и он открывал эту бутылку, а она буквально фонтаном на него плеснула с хлопкОм. И они пошли менять рубашку, а там – в спальне Надя как бы споткнулась прямо на него, и оба - на кровать. Как сказала, что Таня не узнает. Как потом написала через полгода, что беременна от него, и он поверил.
– Я с ума сходил, Тань. Я в зал ходил, чтобы вымотать себя, заснуть. Думал: заработаю, скоплю, обеспечу обоих, ребёнка, тебя, никто не пострадает. И не мог сказать. И платил. А оно вот.
Татьяна слушала. Внутри было непонятно что. Не злость уже. Не обида. Что-то тяжёлое и медленное, как остывающий металл.
– Ты меня любил, когда с ней пошёл?
– Тебя любил.
– А зачем тогда.
– Тань. Не знаю. Глупость. Дешевизна. Дурной. Пьяный. Не знаю.
– Один раз?
– Один. Клянусь. До и после никогда. Ни с кем.
Татьяна смотрела ему в глаза. Долго. Костя не отвел взгляд.
– Я пойму, если ты не сможешь, – сказал он. – Если хочешь, я исчезну. Сам. Сейчас.
– Иди домой, – сказала она. – К себе. Дай мне три дня.
Он встал. У двери остановился. Просто стоял минуту, потом ушёл.
Три дня Татьяна думала, слушала, как Надя в гостиной возится с ребёнком. Утром на третий день сообщила:
- Завтра ты уедешь. Без обсуждений. Квартиру в Лесном сдай заново или живи там сама.
Надя попыталась умолять, но Таня пожала плечами:
- Я на работу. Собирайся.
К Косте поехала на четвёртый день. Утром, без звонка. Он открыл дверь, не побритый, в глазах ожидание.
– Я подумала, – сказала Таня. – Свадьба через два месяца. Сделаем скромную, без банкета. И не хочу платье.
– Тебе очень шло.
– Ты его видел. Дурная примета. Поедем на море. Вдвоем – под крики чаек и шум волн. Там может и платье захочу, другое.
– Ты простила?
– Ещё нет. Но иду в эту сторону.
Костя кивнул. Стоял в коридоре своей квартиры и кивал.
– А она?
– Уедет. В Лесной, в квартиру наших родителей. Я не хочу с ней общаться. Может потом, когда-нибудь.
– А ребёнок?
– Ребёнок не виноват. Он в любом случае мой племянник.
Татьяна сама посадила сестру на поезд. Помогла внести коляску, передала свёрток с детским питанием. Не обняла. Надя на перроне попыталась исполнить роль любящей сестры.
– Тань. Я буду писать.
– Не стоит.
– Тань, я же твоя сестра.
- Хорошо, что ты об этом помнишь. Жаль, что помнишь только, когда тебе это удобно.
Свадьбу сыграли скромную, но веселую – с самыми близкими друзьями. Когда обменялись кольцами, Костя поправил ворот рубашки и тут же, поймав себя на этом, опустил руку. Таня улыбнулась. Эти 2 месяца она училась улыбаться заново. Теперь получилось. Он выдохнул и улыбнулся тоже.
Через полгода Татьяна узнала, что беременна. Костя подхватил ее на руки и грозился вот так носить все 9 месяцев и всю ближайшую жизнь. Она смеялась и верила.
Раз в месяц она открывала на телефоне приложение банка и переводила Наде одну и ту же сумму. На молочную смесь, памперсы, на что там ещё надо ребёнку, которому скоро два. Она никогда не спрашивала, на что Надя их тратит.
Конверта больше не было. Бумажного, белого, без надписи. Был перевод. Холодный, цифровой, без обратного адреса.