— Фрося! Фрось, беда! — голос тётки Глаши разнёсся по всей улице, заглушая даже кудахтанье кур и далёкий гул трактора за огородами. — Фроська, отзовись ты, окаянная!
Фрося вытерла руки о фартук и высунулась из летней кухни. Солнце уже клонилось к закату, заливая двор медовым светом. На столе перед ней теснились банки - огурцы с укропом, помидоры с чесноком, кабачки. Сезон закаток был в самом разгаре, и Фрося крутилась как белка в колесе с раннего утра.
— Чего орёшь, тёть Глаш? — крикнула она, прищуриваясь от солнца. — Не видишь, человек занят?
Тётка Глаша влетела во двор, даже калитку не закрыла. Она была маленькой, сухонькой, в застиранном халате и резиновых сапогах, которые ей были явно велики. Лицо красное, взволнованное, дыхание тяжелое - бежала, видать, не останавливаясь.
— Фрося, там Василий твой в кочерыжку опять! — выпалила она, хватая воздух ртом. — Иди забирай, пока не околел! Под забором лежит, храпит, вид такой, что страшно глядеть!
Фрося вздохнула тяжело, положила половник и медленно выпрямилась. Спина затекла - целый день у плиты. А тут ещё это.
— Где? — спросила без всякого интереса.
— У магазина! На лавочке. То есть не на лавочке уже, а под лавочкой. Там же наши мужики сидели, ну, Семён, Петруха, Витька. А твой, похоже, перебрал. Ещё как перебрал - на сухую, видать, начал, без закуси. Ему же, дyраку, только дай. Принесли ему бутылку, он её, считай, в одну харю и выдул. Нахрюкался так, что теперь в себя прийти не может.
— Не впервой, — сказала Фрося, складывая руки на груди. — Пусть валяется. Проспится - сам придёт.
— Фроська! — тётка Глаша всплеснула руками. — Да он же околеет там! Ночь на носу, холодает, а он в одной рубашонке! Да и совестно - валяется как боров, люди смотрят, смеются. Ты ж его жена, забери!
Фрося помолчала. Смотрела на банки, на огурцы, которые ещё предстояло закатать. Но Василий, конечно, важнее. Куда ж денешься.
— Ладно, — сказала она, снимая фартук и вешая его на гвоздь. — Пойду заберу.
До магазина было минут десять неспешным шагом. Фрося шла быстро, стиснув зубы. Злость клокотала где-то в груди, поднималась к самому горлу. Не в первый раз. Не в десятый даже. Василий пил всегда, сколько она его помнила. Поначалу умеренно - пятница, суббота, праздники. Потом чаще. А в последние два года и вовсе в штопор ушёл. Работу бросил, сидел дома, на печи валялся. Фрося одна и огород тянула, и хозяйство, и закатки эти. Деньги какие-никакие зарабатывала - в сельском магазинчике убиралась по утрам. А он лежал и храпел, иногда просыпался, чтобы пожрать и снова заснуть.
И вот теперь Василий лежал под скамейкой у магазина, свернувшись калачиком, словно бездомный пёс. Рубашка вылезла из штанов, одна нога босая - туфлю потерял где-то по дороге, наверное. Лицо опухшее, синюшное, рот открыт, храп такой, что стёкла дребезжат в округе.
— Красавец, — сказала Фрося громко, чтобы слышали сидящие на лавке мужики. — Тьфу.
Семён виновато отвернулся, Петруха крякнул, Витька деланно засмотрелся в телефон. Все знали - виноваты, да кто ж признается.
— Помогите, что ли, — сказала Фрося. — Не потащу ж я его одна.
Мужики засуетились, подхватили Василия под мышки, поволокли. Он что-то промычал, икнул, но не проснулся.
Дома Фрося кое-как стянула с него грязную одежду, уложила на раскладушку в сенях, накрыла старым одеялом, поставила рядом кружку с водой. Сделала всё на автомате, как делала уже сотни раз.
А потом села за стол и заплакала. Не громко, не надрывно - просто слёзы текли сами собой, и она их не вытирала. «Сколько можно? - думала она. - Сколько я ещё буду так жить? Года уходят, силы уходят, а он только и умеет, что в кочерыжку нахрюкиваться. Нет бы помог, поддержал. Нет, ему лишь бы до бутылки добраться».
И тут её осенило. Она вытерла слёзы, выпрямилась, посмотрела на закрытую дверь в сени, откуда доносился тяжёлый, прерывистый храп, и приняла решение.
Утром Василий проснулся с похмельем. Он сидел на раскладушке, держался за голову, моргал красными глазами и пытался вспомнить, где его туфля и что вообще вчера было.
Фрося зашла в сени. Стояла на пороге, скрестив руки на груди, и смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Вась, — сказала она. — Поговорить бы надо.
— М-м-м, — ответил он многозначительно и потянулся к кружке с водой.
— Я ухожу.
Он замер с кружкой у губ.
— Куда?
— К человеку, который меня уважает.
Василий попытался сфокусировать взгляд. Получилось плохо.
— К кому?
— К хорошему человеку. Не твоё дело.
— Ты чего, Фрось? — голос у него был сиплый. — Совсем сдурела?
— Это ты сдурел, — сказала она жёстко. — Вчера под забором валялся, как боров. Люди смотрели, смеялись. Мне стыдно. Всю жизнь мне за тебя стыдно. Ты хоть раз подумал, каково мне?
— Так я ж это... — он почесал затылок. — Семён угостил.
— А ты не пей! — крикнула Фрося. — Не пей, когда угощают! Или пей, но меру знай!
— Фрось, не ори, башка трещит.
— Вот и пусть трещит! — Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
Василий остался сидеть на раскладушке, тупо глядя в одну точку. Мысли ворочались медленно. «Уходит... Куда уходит? К кому?.. Да нет, не уйдёт. Куда она денется? Дом, хозяйство, огород. Не уйдёт». И он снова лёг, натянув одеяло на голову.
Фрося действительно никуда не ушла. Точнее, ушла, но недалеко. Она собрала сумку - самое необходимое: смену белья, зубную щётку, расчёску, пару тёплых вещей. Деньги - те, что откладывала на «чёрный день». Положила всё в сумку и направилась к Дуняше, своей давней подруге, которая жила через три улицы.
Дуняша открыла дверь и сразу всё поняла.
— Опять? — спросила она, пропуская Фросю в дом.
— Опять, — вздохнула Фрося, ставя сумку на пол. — Пустишь пожить денёк-другой?
— Живи сколько надо, — сказала Дуняша. — Я всегда говорила: бросай ты этого.... Ничего хорошего не будет.
— Не бросаю я, — ответила Фрося, усаживаясь на табуретку. — Я его пугаю. Пусть подумает, что я и правда ушла. Может, одумается.
Дуняша усмехнулась, покачала головой.
— Ой, Фрось, ты такая наивная. Василий да одумается? Да он, поди, уже забыл, чего ты говорила.
— Вот увидишь, — сказала Фрося с вызовом. — Он спохватится. Поймёт, что без меня пропадёт. Начнёт звонить, искать.
— Будем надеяться, — сказала Дуняша не очень уверенно.
Прошёл первый день. Фрося сидела у Дуняши, помогала по хозяйству - всё равно без дела сидеть не привыкла. Вместе перебрали картошку, закатали несколько банок компота. Фрося то и дело поглядывала на телефон. Тишина.
— Не звонит? — спросила Дуняша, заметив её взгляд.
— Нет.
— Может, спит ещё. С бодуна ему не до звонков.
— Может, — кивнула Фрося, хотя внутри зашевелился червячок тревоги.
Второй день. Тишина. Фрося уже не помогала - сидела на кухне, грызла ногти. Десять раз порывалась позвонить сама, но останавливала себя. Нельзя. Она должна показать, что все серьёзно.
— Дуняш, а может он не звонит, потому что телефон разрядился? — спросила она в надежде.
— Может, и разрядился, — согласилась подруга. — А может, и не разрядился. Может, ему вообще без разницы.
— Ну не говори так!
— А что мне говорить? Ты его знаешь. Он когда тебя замечал-то?
Фрося замолчала. Дуняша была права, но признавать это не хотелось.
Третий день. Фрося не выдержала и тайком, пока Дуняша ушла в магазин, подошла к дому. Спряталась за кустом сирени напротив калитки и стала смотреть. Дом выглядел обычно. Куры копошились во дворе, кот лежал на крыльце, грел пузо. Всё как всегда. Но что-то было не так. И тут она вдруг увидела…
Дверь отворилась, и на крыльцо вышла... Матрёна. Соседка Матрёна, что живёт через два дома. Женщина лет пятидесяти, бойкая, шустрая, с вечно поджатыми губами и острым языком. Она вынесла тазик с бельём и принялась развешивать его на верёвке - Фросино бельё! На Фросиной верёвке!
Фрося замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как вспугнутая птица.
Из дома вышел Василий. Чистый, выбритый… трезвый. В новой рубашке - Фрося такую не помнила, значит, Матрёна купила. Он подошёл к Матрёне, обнял её за талию. Та засмеялась, шлёпнула его тряпкой, сказала что-то. Он поцеловал её в щёку.
Фрося стояла за кустом, вцепившись в ветки так, что ладони заболели. В глазах темнело. Она не выдержала. Выскочила из укрытия, распахнула калитку, влетела во двор.
— Василий! — закричала так, что кот спрыгнул с крыльца и удрал в кусты. — Это что такое?!
Василий обернулся, спокойно так, и пожал плечами.
— А что? — сказал он. — Ты же сама ушла. Сказала - к другому.
— Я тебя пугала!
— Ну вот и испугался, — он усмехнулся и кивнул на Матрёну. — А Матрёна тут как тут. Она давно мне нравилась, только ты была. А теперь тебя нет. Чего ждать?
Фрося перевела взгляд на Матрёну. Та стояла, подбоченившись, с победной улыбкой. В цветастом халате, в тапках на босу ногу, но вид такой, будто она королева дворца, а не случайная баба, приблудившаяся к чужому мужику.
— Как же так? — прошептала Фрося. — Три дня всего!
— Дорога ложка к обеду, — философски заметила Матрёна. — Ты ушла - я пришла. Чем плохо? И дом под присмотром, и куры накормлены, и Васек ухоженный.
— Ты... ты и вещи мои присвоила? — спросила Фрося, показывая на бельё на верёвке.
— А чего им пропадать? — Матрёна пожала плечами. — Выбросить жалко, а постирать - святое дело.
Фрося посмотрела на Василия. Тот стоял, переминался с ноги на ногу, под её взглядом ему было неловко, но - и это хуже всего - не стыдно. Не стыдно ни капельки.
— Вась, — сказала она тихо, — ты серьёзно?
— А чего мне несерьёзно? — ответил он. — Ты сама сказала – уходишь к другому. Ну вот и иди. А мне с Матрёной хорошо.
Фрося стояла посреди собственного двора, в котором уже хозяйничала чужая женщина, и чувствовала, как мир рушится. Всё, что она строила двенадцать лет. Дом, хозяйство, огород, закатки. Всё, что она терпела, всё, на что надеялась.
И вот итог.
— Забирай, — сказала она, разворачиваясь. — Забирай всё. И его, и дом, и курей этих. Подавитесь.
Она вышла со двора, не оглядываясь. Слышала, как Василий сказал Матрёне: «Не переживай», а Матрёна ответила: «А я и не переживаю».
У калитки Фрося остановилась, вдохнула поглубже, посмотрела на небо - чистое, голубое, с белыми кудрявыми облаками.
— За что? Что я сделала не так?
Ответа не было.
Всю дорогу до Дуняши она шла на автомате. Ноги сами несли, мысли путались, в голове гудело. Уже у калитки подруги её нагнал заплаканный голос тётки Глаши.
— Фрося! Фросенька! — соседка бежала, прижимая к груди какой-то свёрток. — Слышала я, слышала! Ох, горе-то какое! Вот змея подколодная эта Матрёна! Да как она посмела? Это ж твой дом, твой муж, твоё всё!
— Уже не моё, — сказала Фрося глухо.
— А ты борись! — горячо зашептала тётка Глаша. — Ты ж законная жена!
— Зачем? — спросила Фрося, глядя куда-то в пустоту. — Он сам выбрал.
— Ну дyрак! — тётка Глаша топнула ногой. — Дyрак старый! Не понимает, какое счастье потерял!
Вечером они с Дуняшей сидели на кухне, пили чай с пирогами, и Дуняша уговаривала Фросю не сдаваться.
— Ты у меня красавица, — говорила она. — Сорок пять - не возраст. Подожди, одумается твой Василий. Увидит, что Матрёна не сахар, что она только прикидывается ласковой. Вот увидишь, месяц не пройдёт - обратно приползёт.
— Не нужен он мне обратно, — сказала Фрося.
— Это сейчас кажется. А ты подумай.
Фрося подумала, и поняла, что Дуняша, возможно, права. Но не в том, что касается Василия.
— Дуняш, — сказала она, — а ты помнишь, у твоего брата в городе комната сдаётся?
— Ну, помню. А что?
— А то, — Фрося отставила кружку. — Надо, видно, жизнь новую начинать. Без кочерыжек, без нахрюкавшихся боровов, без Матрён этих. Одной, зато по-человечески.
Дуняша внимательно посмотрела на неё.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Ну, тогда - за новую жизнь! — подруга подняла кружку.
— За новую, — сказала Фрося.
Они чокнулись и выпили.
А на соседней улице, во дворе бывшего Фросиного дома, Василий сидел на крыльце, чинил табуретку и украдкой смотрел на калитку. Ждал, что Фрося вернётся. Уже жалел, что так сказал. Но сказать обратное не мог - гордость не позволяла. Глупая гордость.
Только вот Фрося больше не вернулась. Ни в тот вечер, ни на следующий день, ни когда Василий в очередной раз нахрюкался под забором у магазина - уже без неё, без Фроси, которая раньше всегда приходила и забирала.
Теперь его забирала Матрёна. Злая, скандальная, с мокрой тряпкой и криком: «Ах ты, боров пoганый! Ах ты, скoтина! Я ж тебе говорила - ни капли!» И гнала впереди себя, как телёнка.
А Фрося в это время сидела в городе, в маленькой, но своей комнате, пила чай с мятой, смотрела в окно и улыбалась. Потому что своё - дом, хозяйство, мужа - она оставила там, в деревне. Но взамен получила то, чего у неё никогда не было. Свободу.