Амфитеатр, XIX век. Жан-Мартен Шарко проводит демонстрационный сеанс гипноза. Его пациентка Августина в подростковом возрасте подверглась сексуальному насилию и из-за травмы у неё спустя годы случались истерические припадки.
Это мы сейчас понимаем, что травма требует выхода. А в то время прийти посмотреть на истерический припадок было не только расширением врачебной практики, но и вообще светским зрелищем. Приходили туда всякие чиновники и просто люди, которые хотят находиться в курсе светской жизни Парижа.
Всех пускали, а потом все имели возможность обсудить. Эпидемия истерии ознаменовала начало кризиса системы лечения психологически больных, во время которого произошло углубление в психологию человека.
Посредством Зигмунда Фрейда, который увидел этот сеанс и узрел в действиях Августины символизм. Он догадался, что во время судорог Августина как будто отбивается от насильника, закрывая глаза, не в силах смотреть.
Фрейд тогда начал думать, что, возможно, тело говорит о чём-то, о чём не может сказать человек напрямую. А с врачами тогда женщины особо не говорили. У А.П. Чехова есть рассказ «Случай из практики», где врач приходит к пациентке (а она к тому времени долго болела) и отмечает, что та раздевается привычно и не нервничает. Значит, её уже много-много раз осматривали.
Фрейд начал развивать идею, что симптом — это не телесный сбой, а символическое сообщение, которое можно разыскать, и этот процесс РАЗГОВОРА может излечивать. Подобное явление было новым для уставшей Европы. И Фрейд первоначально воспринимался как бунтарь, желающий подорвать устои. Однако его идеи были масштабны.
Многие люди заняли позицию, которую Слава Жижек называл «фетишистское расщепление». Им нравилось рассуждать про всё, о чём писал Фрейд (например, о детском эротизме, эдиповом комплексе и страхе кастрации), но они думали, что это у кого-то там, а не у них самих.
Фрейд совершил революцию, хотя с ним было трудновато. Нужно было довольно много знать, чтобы психоаналитически лечиться. Да и, кроме того, структура личности по теории Фрейда представляет собой не очень-то оптимистичную модель.
Человек в психоанализе изначально конфликтен внутри себя. Понятно, что мы всю жизнь боремся за внутреннее равновесие, за то, кто будет контролировать нас: «оно» или «сверх я». Однако в рамках психоанализа победа невозможна, лишь хрупкое равновесие.
Со временем это стало людей разочаровывать. Вместо исследования вины за свои тайные желания фокус сместился на дефициты. Клиент стал восприниматься не как скрытый бунтарь, а как «хрупкий сосуд», недобаюканный родителями. Фокус внимания намертво застрял на детских обидах.
Трагическая глубина исчезла. Общество подхватило идею: «Я несчастен не потому, что мир сложен, а потому, что меня недолюбили».
Однако, если мы говорим о феномене нарциссизма, то именно психоанализ давал ему больше отпора, так как раз за разом грандиозное Я клиента было проанализировано и этим становилось менее оторванным от реальности.
К тому же именно психоаналитики Кохут и Кернберг разработали тонкие инструменты для работы с нарциссическими расстройствами. Психоанализ вообще как «истинный невротик» бился головой о нарциссизм, чтобы всё-таки найти волшебный ключ. И вместе с увяданием психоанализа возросла демонизация нарциссов. Их просто перестали трогать и начали чураться.
Ведь у общественности появился запрос на оптимистичную модель человека, с которой нарциссизм не очень уживался как феномен. И, соответственно, появилась гуманистическая психология. Сами гуманисты сравнивали человека с цветком, который уникально вырастает, направлен на творчество, свободу и самореализацию.
Впрочем, со временем гуманистическая экзистенциальная психология перестала быть такой добродушной, как чисто гуманизм. В неё вошли философы, говорящие о праве на смерть, о том, что выбор рождает огромную тревогу и ответственность, а наша уникальность порождает одиночество и невозможность до конца понять друг друга, что мы рождаемся и умираем одни.
То есть человек, если свободен, если он может выбирать, то он становится одинок. Потому что свобода подразумевает ответственность, уникальность подразумевает одиночество. И тогда стало ясно, что гуманистическая психология не может существовать без экзистенциальной.
Опять же, опыт двух мировых войн на это сильно повлиял. Когда люди поняли про себя не самое хорошее, видели, на что способны, гуманистично думать о природе человека стало трудно.
К несчастью, экзистенциальность в гуманизме лишь добавила людям тревог. Ведь как будто новорождённый «цветочек» теперь оказывался выброшен во враждебный мир, где ничего не понятно, а кругом одна ответственность. А как ещё было победить мысли, которые рвали человеческий разум на части и вызывали больше отчаяния, нежели надежды? Начался культ контроля.
Не стоит обходить вниманием и другую ветвь психотерапии - когнитивно-поведенческую, которая развивалась параллельно. Она удовлетворяла общественный запрос на какую-то ясность и чёткость, которые психоанализ и гуманистически-экзистенциальная психология не предоставляли.
КПТ предложила научность, краткосрочность и понятные алгоритмы, но убрала из уравнения душу и смыслы.
Произошедшая компьютерная революция способствовала этому. Стало понятно, что компьютеры могут «правильно» думать, а могут ошибаться. Отсюда и возникла впоследствии идея про когнитивное искажение у людей.
И именно здесь нарциссизм получил свою самую мощную, легальную «технократическую» подпитку. Человек стал рассматриваться как биокомпьютер, который нужно «проапгрейдить» (оптимизировать).
В итоге КПТ, спасая от депрессии, невольно легитимировала нарциссическую стратегию: «Если я буду успешным и рациональным, всё будет хорошо».
Идеи гуманистической психологии тоже редуцировались до сверхценности реализации. Вся наросшая на гуманизм философия в послевоенное время стала восприниматься мрачновато для современной мысли.
Психотерапия, которая изначально задумывалась как способ помочь человеку выйти за пределы себя и соединиться с реальностью (через культуру, других людей или деятельность), превратилась в инструмент замыкания на себе.
Теперь человек ответственен за всё, а к тому же ещё и постоянно должен. Только он должен не кому-то, а спекулятивной идее о самом себе (как тут не вспомнить «ложное Я»!). И эта позиция невероятно подавляющая. В результате настоящей психотерапии мы могли бы снизить объем давящего на нас супер-эго, но из-за уплощения идей психологии мы имеем лишь приращивание внутреннего критика.
А чем больше мы на себя давим, тем больше и защищаемся. Только не теми безобидными психологическими защитами, которые обычно используют невротики (рационализация, вытеснение и так далее). Нет, мы ОТЫГРЫВАЕМ это давление во вне. Порождая порочный круг страдания:
1. У людей есть потребность продать СЕБЯ подороже и им стыдно за то, что им приходится приукрашивать то, что как будто столько не стоит.
Помните мультик «Как старик корову продавал»? Так вот там был хозяин коровы, который не мог её продать, потому что говорил, как есть. И продавец, который описал корову только с хорошей стороны. Владелец бы сам так не смог. Он и ждал продавца, как мы ждём человека, который полюбит нас и оценит нас высоко, чтобы мы могли воскликнуть «такая корова нужна самому»!
2. Отсюда выходит другая проблема: обесчеловечивание себя и других – люди сами себе расширяют свой нарциссизм, видя себя только как объекты.
3. И негативные качества СВОЕГО нарциссизма перевешивают на других, в результате чего страдают страхами и одиночеством.
Так что в наши дни мы наблюдаем грустный парадокс: чем больше вокруг психологических блогов и марафонов осознанности, тем более одинокими, хрупкими и зацикленными на своём отражении становятся люди.
Я собираюсь расширить эту мысль в последующей статье. Также в следующей статье я дам ответ на поставленный в заголовке вопрос, даже несмотря на то, что его можно назвать риторическим. Но не могу здесь не выразить своей надежды, что набирающая обороты «искусственная интеллектуализация» общества послужит движению маятника в обратную сторону.
И если раньше каждый второй клиент психолога общался ещё параллельно с каким-то ИИ-чатиком, то в последние пару месяцев (субъективно) я наблюдаю, что флёр идеализации искусственной алгоритмизированной психотерапии снижается.
Как люди начинают понимать, в чём смысл человека рядом. Того человека, который видит больше, чем может только прочитать. Человека, который имеет не только знания, но и насмотренность и даже некую профессиональную интуицию… Человека, который работает всей своей личностью, всем, что есть у него в голове и чувствах, ради БЛАГА своего клиента. А это и есть ресурс, которого индивид с нарциссической раной лишён.
А как вы считаете, искусственный интеллект может заменить психотерапию?
Подборки всех статей по тематикам:
Работа с чувствами (кроме боли)