Пылесос я включила в половину одиннадцатого, когда Кирилл уехал на работу, а Настя ушла в школу. Суббота у него выдалась рабочей — какое-то совещание в головном офисе, о котором он предупредил ещё в четверг, чуть виновато, будто заранее просил прощения. Я сказала: «Ничего страшного», — и правда не расстроилась. Наоборот, даже обрадовалась: можно спокойно убраться, никто не путается под ногами.
Начала с кухни. Протёрла плиту, вытащила поддоны конфорок, замочила их в раковине. Потом прошлась по коридору — там скопилось много всего: Настина сменка, которую она три дня не убирала, Кириллов зонт с отломанной спицей, пакет из «Перекрёстка», который я так и не донесла до кладовки. Убрала всё по местам, поставила зонт в ведро для мусора — чинить его никто не будет, это понятно.
В спальню зашла последней. Там было душнее, чем в остальных комнатах: мы с вечера не открывали окно, а Кирилл всегда спит с закрытой форточкой, говорит — от сквозняка болит шея. Я распахнула створку, впустила осенний воздух — пахнуло мокрым асфальтом и чуть горьковато, листьями. На подоконнике стоял его бокал с засохшим чаем на донышке, рядом — зарядка от телефона, которую он по привычке оставлял прямо на подоконнике, хотя я просила убирать в тумбочку.
Сначала пропылесосила пол, потом взялась за полки. У нас в спальне три навесных полки над кроватью — Кирилл вешал их сам лет пять назад, немного криво, но я давно перестала замечать. На верхней пылились его книги, которые он собирался читать «когда будет время». На средней — моя косметика, которую я вынесла сюда, когда в ванной закончилось место на полочке. На нижней — всякая ерунда: старые очки, которые он не выбрасывал, потому что «а вдруг пригодятся», зарядник от старого телефона, записная книжка, которой никто не пользовался.
Я стащила с нижней полки всё это на кровать, чтобы протереть там влажной тряпкой. Зарядник смотала в кольцо и бросила в ящик тумбочки. Очки в футляр. Записную книжку собралась поставить обратно — и заметила, что в дальнем углу полки, почти вплотную к стене, стоит что-то маленькое. Размером с половину спичечного коробка. Тёмно-серое.
Я взяла это в руки, не понимая ещё, что это такое. Решила сначала, что какой-то переходник или адаптер. Перевернула. На одной стороне — маленький глазок объектива. Крошечный, меньше чайной ложки в диаметре, но хорошо различимый, если знать, на что смотреть. С другой стороны — кнопка и слот для карты памяти.
Я простояла с этим в руке, наверное, минуты три. Просто стояла у полки и смотрела. За окном гудела машина, соседский ребёнок что-то кричал во дворе. У меня в голове было совершенно тихо.
Потом я нашла в интернете, как вытащить карту памяти. Подцепила ногтем. Вставила в ноутбук через переходник, который лежал в ящике стола.
На карте было несколько папок. Файлы с датами.
Я открыла первую попавшуюся.
---
Я не буду описывать, что было на записях. Скажу только, что на них была не я.
Точнее — не только я. Я тоже там была, в каких-то файлах. Просто спала. Или переодевалась. Или делала что-то совершенно обыденное, о чём не думаешь, когда ты у себя дома, в своей спальне, где тебе должно быть безопасно.
А в других файлах была другая женщина.
Я узнала её. Это была Лена — подруга Кирилла ещё с института, которая иногда приходила к нам в гости, которой я варила кофе и с которой однажды ездила вместе выбирать ему подарок на день рождения. Мы с ней не дружили — слишком разные, — но я никогда ничего не подозревала. Она была просто частью его жизни, которая была до меня.
Оказывается, она была и после.
Я закрыла ноутбук. Поставила карту памяти обратно в камеру. Камеру положила на тумбочку — прямо на видное место, у его бокала с засохшим чаем. Потом взяла телефон и написала своей сестре Марине: «Можешь сейчас приехать? Мне нужна помощь».
Марина ответила через минуту: «Еду».
Я пошла на кухню и поставила чайник.
---
Марина приехала через сорок минут. Она вошла, посмотрела на меня и сразу всё поняла — не детали, но суть. Просто потому что знала меня двадцать девять лет.
— Садись, — сказала я. — Чай будешь?
— Буду, — она сняла пальто, повесила на крючок. — Что случилось?
Я налила кипяток в чашки. Сахар, пакетики. Поставила перед ней.
— Кирилл изменяет. Я нашла камеру в спальне. Он снимал.
Марина замолчала. Это было не то молчание, когда человеку нечего сказать — скорее то, когда слов сразу слишком много и непонятно, с какого начинать.
— Сколько?.. — начала она.
— Не знаю. Файлы идут с марта.
— Март, — она тихо повторила это слово, будто проверяла его на вес. — Восемь месяцев.
— Да.
— Он сейчас где?
— На работе. Вернётся около шести.
Марина обхватила чашку руками. За окном было слышно, как во дворе кто-то закрывает машину.
— Ты уже решила что-нибудь?
— Да, — сказала я. — Я подаю на развод. Мне нужна помощь с документами и с тем, куда Насте пока поехать. Я не хочу, чтобы она была здесь, пока мы будем разговаривать с Кириллом.
Марина кивнула. Она не стала говорить «может, стоит сначала поговорить», «может, стоит подождать», «может, ты в шоке и завтра будешь думать иначе». Она меня знала.
— Настю возьму я. Скажем, что она у меня ночует, будем смотреть мультики и есть пиццу. Она не расстроится.
— Да, — я поставила чашку. — Спасибо.
---
Насте я позвонила, когда она возвращалась из школы.
— Насть, ты как насчёт сегодня переночевать у тёти Марины?
— А почему? — она говорила на ходу, я слышала, как скрипит снег под ногами.
— Ну, просто. Она соскучилась. Вы давно не виделись.
— Ладно, — Настя не долго думала. Ей было тринадцать, тётя Марина для неё всегда была «интересной тётей» — та, которая разрешала смотреть кино допоздна и не спрашивала про оценки. — А мне взять форму для физкультуры? У меня завтра первым.
— Возьми. Тётя Марина отвезёт тебя утром.
— Окей. — Пауза. — Мам, а у нас есть что поесть? Я голодная.
— Есть суп и котлеты в холодильнике. Разогрей.
— Котлеты, — она произнесла это с таким выражением, как будто я предложила ей что-то категорически неприемлемое. — Ладно, разогрею.
Я убрала телефон. Марина стояла в дверях кухни.
— Она едет, — сказала я.
— Хорошо.
Мы помолчали.
— Ты чего-нибудь хочешь есть? — спросила Марина. — Давай я приготовлю. Или закажем.
— Не хочу. Потом, может быть.
Марина кивнула и не стала настаивать. Это было правильно.
---
Настя пришла в половину третьего — румяная с мороза, в шапке набекрень, с рюкзаком, который она так и не научилась нормально застёгивать. Увидела тётю Марину на кухне, сразу оживилась.
— О, тёть Марин! Ты тоже приехала? Мы что, куда-то едем?
— Ты едешь ко мне, — сказала Марина. — Пошли, я пока тебя покормлю, а потом поедем. Твои котлеты.
— Наконец-то нормальный человек, — Настя бросила рюкзак в коридоре и прошла на кухню. — Мам, а ты не едешь?
— Нет, я дома.
— Ладно. — Она уже открывала холодильник. — Мам, тут сок есть? Апельсиновый?
— Вон, на второй полке.
— А, вижу. — Пауза. — Мам, ты нормально?
Она спросила это мимоходом, не оборачиваясь, занятая соком. Тринадцать лет — она ещё не умела читать взрослые лица так, как это умела Марина. Но что-то всё равно почувствовала.
— Нормально, — сказала я. — Устала немного.
— А, — Настя налила сок в стакан. — Ложись поспи тогда.
— Обязательно.
Она ушла на кухню к Марине, и я слышала оттуда, как они разговаривают — что-то про школу, про какую-то подругу Насти, потом засмеялись. Обычные звуки обычного субботнего дня. Мне было странно их слышать.
---
Они уехали в четыре. Марина обняла меня в коридоре — быстро, крепко, — и сказала тихо:
— Позвони, если что. В любое время.
— Позвоню.
Настя уже была на лестнице, нетерпеливо переминалась.
— Мам, пока! — крикнула она. — Я завтра в двенадцать буду дома, ладно?
— Ладно. Хорошо проведи время.
— Само собой!
Дверь закрылась. Я постояла в коридоре. В квартире было тихо — не пугающе, просто тихо.
Я вернулась в спальню. Посмотрела на камеру, которая лежала на тумбочке. Потом взяла её и убрала обратно на полку — туда, где нашла. Пусть лежит. Мне не нужно было ничего разыгрывать, ничего доказывать. Я уже всё решила.
Кирилл вернулся в начале седьмого. Я услышала, как он вставляет ключ в замок, как в коридоре шуршит куртка.
— Оль, я приехал! — крикнул он. — Где все?
— На кухне.
Он зашёл, поцеловал меня в висок — привычным движением, как всегда. Запах его одеколона был мне знаком восемь лет.
— Где Настя?
— У Марины ночует.
— А-а. — Он открыл холодильник. — Есть хочу, как с голодного края. Что у нас?
— Суп. Котлеты.
— О, котлеты. — Он уже доставал кастрюлю. — Хорошо. Ты ела?
— Нет.
— Давай поедим вместе тогда.
Он поставил кастрюлю на плиту, повернулся ко мне, и тут что-то в моём лице — я не знаю, что именно — его остановило.
— Ты нормально?
— Нет, — сказала я.
Пауза.
— Что случилось?
— Кирилл, садись.
Он сел. Смотрел на меня. В его глазах было что-то такое — не вина ещё, нет, просто настороженность. Как у человека, который не знает, что именно он сделал, но чувствует, что что-то не так.
— Я убиралась сегодня в спальне, — сказала я. — На нижней полке нашла камеру.
Он не сказал ничего. Совсем ничего. Просто смотрел на меня.
— Я посмотрела записи, — продолжала я ровно. — Там март, апрель, май, потом лето. Там ты. Там Лена Воронова. И там я, кстати, тоже есть. Просто я не знала, что меня снимают.
— Оля... — начал он.
— Подожди, — я не повысила голос. Просто подняла руку. — Я не хочу сейчас слушать объяснения. Я не хочу слушать ничего про «это ничего не значит» или «я не знаю, как это получилось». Я хочу сказать тебе одно: я подаю на развод. Я уже позвонила Марине, у меня есть контакт юриста. На следующей неделе я узнаю, какие нужны документы.
— Оля, послушай...
— Кирилл. — Я посмотрела на него. — Ты поставил камеру в нашей спальне. Ты снимал меня без моего ведома. Ты снимал там другую женщину. Что ты мне хочешь сказать? Что объяснит камеру?
Он замолчал.
Суп на плите начал тихонько побулькивать. Я встала и убавила огонь.
— Насте я скажу сама, — продолжала я, стоя спиной к нему. — Не сегодня и не завтра. Когда придёт время. Я не хочу, чтобы ты ей что-то говорил раньше, чем мы договоримся о том, как именно это объяснить.
— Хорошо, — сказал он тихо.
— Квартира куплена до брака на мои деньги — ты это знаешь. Юрист объяснит остальное. До тех пор, пока мы не разъедемся, я прошу тебя спать в другой комнате.
— Оля...
— Я слышу тебя, — сказала я. — Но я не хочу сейчас этого разговора. Если хочешь поесть — суп готов. Я пойду в спальню.
Я прошла мимо него в коридор. Он не встал. Не пошёл за мной. Я была благодарна ему за это — наверное, единственная вещь, за которую я могла быть благодарна в тот вечер.
---
Я не плакала. Это было странно даже для меня самой. Я ждала, что будет хуже — что я не смогу говорить ровно, что у меня затрясутся руки, что я скажу что-нибудь такое, о чём потом буду жалеть. Но ничего такого не было. Была только странная тихая определённость: всё, что нужно было сказать, я сказала. Всё, что нужно было решить, я решила ещё до его возвращения.
Я легла поверх одеяла и смотрела в потолок. За стеной было слышно, как он ходит по кухне. Открывает холодильник. Звякает ложка о кастрюлю.
Я думала о том, что завтра нужно позвонить юристу. Что нужно приготовить суп — Настя вернётся в двенадцать, она всегда голодная после Марины, потому что Марина кормит её пиццей и чипсами, а нормальной еды не даёт. Что нужно забрать со второй полки свой крем — я забыла его там ещё весной.
Я думала о разных небольших вещах. Не о Лене Вороновой, не о восьми месяцах записей, не о восьми годах вместе. Просто о завтрашнем дне.
Потом я заснула.
---
Марина позвонила утром в десять.
— Ну как ты?
— Нормально, — сказала я. — Спала хорошо, как ни странно.
— Это не странно, — сказала Марина. — Это когда всё неопределённо — не спишь. А когда решила — спишь.
— Может быть.
— Настя просит блины на завтрак. Ты не против, если мы приедем к двенадцати? Я куплю муку по дороге.
— Приезжайте.
Пауза.
— Кирилл там?
— Да. Он ночевал в гостиной.
— Понятно. — Марина помолчала. — Держись.
— Держусь, — сказала я. — Всё хорошо.
Это было правдой и неправдой одновременно. Хорошо не было — в том смысле, в котором «хорошо» значит «всё в порядке, всё как раньше». Но было что-то другое. Что-то, что я пока не могла назвать точным словом.
Я встала, умылась, вышла на кухню. Кирилл сидел за столом с кружкой кофе. Он поднял на меня глаза.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — сказала я.
Я поставила чайник. Достала из хлебницы хлеб. За окном было сухое осеннее утро, солнце лежало на подоконнике жёлтой полосой.
— Оля, — сказал он. — Я хочу объяснить.
— Кирилл, — я не обернулась. — Мне не нужны объяснения. Я видела всё сам. Объяснять нечего.
— Это была ошибка.
— Да, — сказала я. — Согласна. Большая ошибка.
Он замолчал. Наверное, ожидал другого — слёз, крика, вопросов. Чего-то, на что можно было бы ответить, к чему можно было бы подобрать слова. Моё спокойствие, кажется, сбивало его с толку.
— Ты не хочешь даже поговорить?
Я налила кипяток в кружку. Обернулась.
— О чём именно ты хочешь поговорить? О том, зачем ты поставил камеру? О том, сколько раз она была здесь, пока я думала, что мы живём обычной жизнью? — Я смотрела на него спокойно. — Я не знаю, что ты хочешь от этого разговора. Но у меня нет вопросов, на которые мне нужны твои ответы. Мне достаточно того, что я уже знаю.
— Оля...
— Марина привезёт Настю в двенадцать, — сказала я. — Я думаю, тебе лучше уйти куда-нибудь на это время. Или хотя бы в другую комнату. Мне не нужно, чтобы она видела, что что-то не так, раньше, чем я буду готова с ней говорить.
Он кивнул. Встал. Взял кружку.
— Я пойду к Антону, — сказал он тихо. Антон был его другом, жил на другом конце города.
— Хорошо.
Он прошёл мимо меня в коридор. Я слышала, как он одевается. Как берёт ключи.
— Оля.
Я не обернулась.
— Я сожалею, — сказал он.
— Я тоже, — сказала я.
Дверь закрылась.
Я стояла на кухне одна. Солнечная полоса на подоконнике стала шире — облака разошлись. Где-то во дворе залаяла собака.
Я взяла телефон и написала юристу — Игорю Петровичу, которого мне дала знакомая ещё полгода назад, когда сама разводилась: «Добрый день. Меня зовут Ольга Семёнова. Вы занимаетесь бракоразводными делами? Мне нужна консультация».
Он ответил через несколько минут: «Добрый день, Ольга. Да, занимаюсь. Когда вам удобно созвониться?»
«В понедельник, в любое время до двух», — написала я.
«Договорились. Позвоню вам в десять утра».
Я убрала телефон. Достала из холодильника яйца — блины лучше делать со свежими. Нашла муку. Настя любила блины тонкие, почти прозрачные, со сметаной.
Когда в двенадцать хлопнула дверь и в коридоре послышался голос Насти — «Мам, мы приехали! Тёть Марин купила вкусную сметану, смотри!» — я уже домесила тесто и разогревала сковороду.
— Иду, — сказала я.
---
Следующие две недели были обычными снаружи и странными внутри. Настя ходила в школу, делала уроки, ругалась со мной из-за телефона перед сном. Я ходила на работу, готовила, убирала. Кирилл какое-то время жил у Антона, потом вернулся — молчаливый, осторожный, как человек, который боится неловким движением что-то задеть. Мы ели за одним столом, иногда говорили о бытовом — кто купит хлеб, пришёл ли счёт за электричество, — и не говорили о главном.
Игорь Петрович объяснил мне всё в спокойных деловых тонах. Квартира — моя, куплена до брака. Совместно нажитого имущества немного. Основная сложность — Настя. Ей тринадцать, её мнение будет учитываться судом. Я сказала: «Мы постараемся договориться без суда». Он сказал: «Это лучший вариант».
С Кириллом мы поговорили однажды вечером, когда Настя ушла к подруге. Он сидел напротив меня за кухонным столом — там, где всегда сидел, — и у него было такое лицо, как будто он всё ещё не мог поверить, что это происходит. Или не мог поверить, что я такая спокойная. Не знаю, чего он ожидал.
— Я понимаю, что не могу просить тебя простить меня, — сказал он.
— Нет, — согласилась я.
— Я не знаю, почему я это сделал. Камеру, в смысле. Это было... я не могу объяснить это разумно.
— Я и не прошу разумного объяснения.
— Ольга... — Он потёр висок. — Мы восемь лет прожили вместе. Неужели это всё?
— Ты поставил камеру в нашей спальне, — сказала я. — Не я.
Он замолчал.
— Насчёт Насти, — продолжила я. — Я хочу, чтобы она оставалась со мной. Но я не буду мешать вашему общению. Ты можешь видеться с ней, когда она захочет.
— Она захочет, — сказал он тихо.
— Я знаю. Поэтому и говорю: я не буду мешать.
— Ты уже сказала ей?
— Нет. Скоро скажу. Мне нужно немного времени, чтобы найти правильные слова.
Он кивнул. Смотрел в стол.
— Ты ненавидишь меня? — спросил он вдруг.
Я подумала секунду.
— Нет, — сказала я. — Не ненавижу. Это было бы слишком трудоёмко.
Он не ответил. Я не знала, было ли это для него лучше или хуже, чем если бы я сказала «да».
---
Насте я сказала в четверг вечером, когда мы мыли посуду вместе — она сполоскивала, я вытирала. Это был хороший момент: руки заняты, глаза можно не смотреть друг на друга, если не хочешь.
— Насть, я хочу тебе кое-что сказать.
— М-м? — Она терла тарелку под краном.
— Мы с папой разводимся.
Руки у неё остановились. Потом снова начали двигаться.
— Из-за чего? — спросила она через несколько секунд.
— Из-за разных вещей. Ничего, что касалось бы тебя.
— Когда?
— Скоро начнём оформлять документы. Но это может занять время.
Она поставила тарелку в сушку. Взяла следующую.
— Ты будешь жить здесь?
— Да. Ты тоже. Папа найдёт квартиру и будет видеться с тобой, когда ты захочешь.
— Он уже знает?
— Да, мы договорились.
Пауза. Тарелка в сушку.
— Мам.
— Да?
— Ты из-за него плакала?
Я на секунду остановилась с полотенцем.
— Нет, — сказала я. — Не плакала.
— Понятно. — Она взяла последнюю чашку. — Тёть Марина знает?
— Знает.
— Ясно. — Она поставила чашку. Вытерла руки о фартук. — Мам, мне можно пойти к себе?
— Конечно, иди.
Она ушла. Я домыла оставшееся сама. За окном стемнело совсем, и в стекле отражалась кухня: тёплый свет, чистые полки, сушка с тарелками.
Примерно через полчаса Настя вышла.
— Мам.
— Да?
— Ты нормально?
Я посмотрела на неё. Она стояла в дверях кухни — в старой домашней кофте, волосы собраны как попало, смотрела на меня внимательно. Немного исподлобья, как всегда, когда не знала, как себя вести.
— Нормально, — сказала я. — Правда.
— Ладно, — она немного помолчала. — Я сделала уроки. Можно я посмотрю сериал перед сном?
— Один эпизод, — сказала я.
— Два.
— Полтора.
— Ладно, — она уже уходила. — Мам, если хочешь, можешь тоже смотреть. Там интересно.
— Может быть, приду.
Я не пришла. Но было хорошо, что она позвала.
---
Кирилл съехал в конце ноября. Не с громом и молнией — просто привёз коробки, забрал то, что его. Настя была у Марины в этот день — специально, я попросила. Мы справились молча и быстро.
В дверях он остановился.
— Оля.
— Да?
— Ты... — он помолчал. — Ты хороший человек. Это правда.
Я не ответила. Не потому что было нечего сказать, а потому что любой ответ прозвучал бы либо как прощение, либо как жестокость, и ни того, ни другого я не хотела.
Он ушёл.
Я закрыла дверь. Прошла на кухню. Поставила чайник.
Через час вернулась Настя — с Мариной, обе немного сырые от дождя, Настя с пакетом, в котором что-то звенело.
— Мы купили настольную игру, — объявила Настя, не разуваясь. — Тёть Марин сказала, это хорошо, когда всё меняется — новые вещи покупать. Это типа традиция.
— Какая игра? — спросила я.
— Там нужно строить города. Сложная, но тёть Марин объяснит.
— Я вообще в неё не умею играть, — сказала Марина, вешая пальто. — Я прочитала правила по дороге, думаю, разберёмся.
— Давайте попробуем, — сказала я.
Мы играли до одиннадцати. Настя выиграла, хотя, возможно, мы с Мариной немного ей поддались. Марина пила чай и говорила, что правила несправедливые. Настя говорила, что правила нормальные, просто надо думать.
Когда Марина уехала и Настя ушла спать, я ещё немного посидела на кухне с остывшим чаем. За окном шёл дождь — уже почти снег, ноябрьский, нерешительный.
Было тихо. Было по-другому, чем раньше. Но это «по-другому» не было плохим.
Я убрала со стола игровое поле. Помыла чашки. Выключила свет.
Завтра нужно было поехать в МФЦ — Игорь Петрович сказал, что можно подавать документы. Нужно было взять справку с работы и сделать копию паспорта.
Обычные дела. Завтрашние.
Я пошла спать.
---
Декабрь начался с морозов. Настя нашла в кладовке старые коньки — с прошлого года, носки не успела снять и так и бросила в пакете — и начала требовать поехать на каток. Я сказала: «На следующих выходных». Она сказала: «Ты всегда так говоришь». Я сказала: «На этих выходных, в воскресенье». Она смирилась.
В воскресенье мы поехали на каток втроём — я, Настя и Марина. Марина ехать не собиралась, но Настя позвонила ей сама и сообщила, что «мама одна не справится, потому что она давно не каталась и будет падать». Марина сказала: «Логично», — и приехала.
Я, конечно, падала. Несколько раз — по-настоящему, неловко, один раз даже больно. Настя каждый раз смотрела на меня с таким видом, как будто именно этого и ожидала, и протягивала руку. Марина катала медленно, но уверенно — она когда-то занималась фигурным катанием в детстве, и это каким-то образом сохранилось в ногах, хотя она сама говорила, что ничего не помнит.
— Мам, не смотри вниз, — сказала Настя, буксируя меня к бортику. — Смотри вперёд. Так легче.
— Откуда ты знаешь?
— Мне тренер по роликам говорил. Это одно и то же.
Я попробовала смотреть вперёд. Стало немного легче.
— Видишь, — сказала Настя с удовлетворением.
Мы катались два часа. Потом купили горячий шоколад в маленьком кафе при катке — пластиковые стаканчики, дорого и вкусно. Настя взяла ещё булку с корицей, потому что «потратила много энергии». Марина не спорила.
— Следующий раз можно ещё Полину позвать? — спросила Настя. — Это моя подруга из класса, она тоже хочет.
— Можно, — сказала я.
— И её маму, может. Они хорошие.
— Посмотрим.
— «Посмотрим» — это да или нет?
— Это «посмотрим».
— Ладно, — Настя отломила кусок булки. — Я ей напишу, что, скорее всего, можно.
Марина смотрела на неё и немного улыбалась. Потом посмотрела на меня — коротко, с каким-то тёплым и немного грустным выражением. Я пожала плечами чуть заметно. Она кивнула.
Мы допили шоколад и поехали домой.
---
В середине декабря я убиралась снова — уже по-настоящему, предновогодняя уборка, со шкафами и антресолями. Зашла в спальню последней, как тогда, в октябре. Открыла окно — морозный воздух, совсем другой запах, не мокрый асфальт, а сухой зимний холод.
На нижней полке было пусто — Кирилл забрал свои вещи. Очки, зарядники, записные книжки. Место стало свободным, даже странно много места.
Я постояла перед полкой. Потом взяла с подоконника несколько книг, которые давно хотела поставить под рукой, и поставила туда. Расставила ровно. Оглядела.
Лучше.
Я вытерла полку влажной тряпкой, закрыла окно и пошла пить чай.
---
Кирилл позвонил в двадцать четвёртого декабря — уточнить, можно ли взять Настю на праздники. Я сказала: «Спроси у неё сам». Он спросил. Настя сказала, что хочет провести Новый год дома, а к папе поедет второго января. Он согласился.
Тридцать первого мы с Настей и Мариной сделали оливье и нарезали мандарины. Марина принесла шампанское и торт «Наполеон», который пекла сама, хотя до этого говорила, что терпеть не может готовить. Настя надела платье, которое купила ещё в ноябре специально для новогодней ночи, — розовое, с пайетками, немного не по возрасту, но ей шло.
— Мам, ты нарядная? — спросила она.
— Я в свитере.
— Надень что-нибудь.
— Мне и так хорошо.
— Мам.
Я надела платье. Тёмно-синее, которое уже давно висело в шкафу и которое я не надевала последние два года. Настя посмотрела и сказала: «Вот так нормально». Марина сказала: «Ты хорошо выглядишь». Я поверила обеим.
Мы встретили Новый год под бой курантов — Настя пила яблочный сок вместо шампанского, мы с Мариной чокнулись, кто-то во дворе запустил фейерверк, который был виден из нашего окна. Настя сказала: «Ой», и прижалась к стеклу носом, как маленькая.
Потом мы смотрели кино — какую-то комедию, которую выбрала Настя, и которая оказалась смешнее, чем я ожидала. Марина заснула к двум прямо на диване. Настя держалась до половины третьего, потом тоже уснула — прямо так, сидя, с пледом, который я набросила ей на плечи.
Я посидела ещё немного в тишине. За окном остывал город — уже не гремело, не сверкало, просто тихая зимняя ночь. Новый год.
Я подумала о том, что впереди много всего, чего я не знала ещё. Что придётся разбираться с документами, с Настей, с тем, как строить всё заново. Что будут трудные дни. Что будут дни, когда мне будет казаться, что я не справляюсь.
Но я знала — и это было странное, тихое знание, — что справлюсь.
Я накрыла Марину пледом с кресла. Унесла в раковину тарелки. Выключила в гостиной свет — оставила только торшер у дивана, чтобы не было совсем темно.
Прошла в спальню.
Легла.
За окном падал снег — первый настоящий снег в этом году, крупный и тихий. Я смотрела на него несколько минут, пока не заснула.