Вера не играла в кукол в детстве. Не потому, что не хотела. Хотела, конечно, и испытывала жгучую зависть, когда Ленка с третьего этажа выносила во двор Барби с гнущимися ногами. На дворе были девяностые, мать работала на двух ставках в районной поликлинике, отец то ли был, то ли нет – во всяком случае, денег от него не поступало. Вера носила обноски и ела макароны с маргарином. Нет, куклы у нее были, но обычные, а ей хотелось даже не Барби, а фарфоровую даму в цветочном платье – Вера видела ее витрине магазина в центре города. Но про эту куклу и заикнуться было нельзя – цена там была такая, что половину маминой зарплаты нужно было истратить.
Впрочем, про кукол Вера скоро забыла – в школе ее закружило в вихре совсем других забот и желаний, а там уже и яркая молодость, педучилище, окончив которое, она сразу вышла замуж за Дмитрия – молчаливого мужчину с золотыми руками, который мог починить всё, от табуретки до магнитофона. Родила Илюшу – хорошего, спокойного мальчика. Жили небогато, но уже не так, как в девяностые: хватало и на фрукты, и на новую одежду, и даже иногда на море.
И вот однажды Вера зашла в торговый центр и увидела её. Фарфоровую куклу. Она стояла за стеклом антикварной лавки, в голубом платье с кружевным воротничком, светловолосая, голубоглазая. В точности такая, о какой Вера мечтала в детстве. Она купила её на деньги, отложенные на новый кухонный гарнитур. Принесла домой, поставила на комод. Дмитрий, увидев счастливое лицо Веры, вздохнул и сказал, что ничего страшного, в следующем месяце добавит, и хватит тогда на гарнитур.
Потом появилась вторая кукла – рыжеволосая, в панталонах. Третья, четвёртая. Дмитрий даже специальный шкаф со стеклянной дверцей для них смастерил. Илюша подрастал и сторонился материнского увлечения – мальчику было неловко смотреть, как взрослая женщина поправляет кружева на фарфоровых куклах. Но Вера не могла остановиться. В этих куклах жила та девочка из девяностых, которой так и не купили куклу ее мечты. Та девочка, которая стала женщиной, матерью, женой, но так и не наигралась.
Была и еще одна причина: Вера очень хотела ещё детей, но после родов врачи сказали: больше нельзя. И грех вспоминать, но Вера тогда подумала: «Жаль, что мальчишку родила, а не девочку».
Сын подрастал, а материнский инстинкт никак не утихал: куклы уже не помогали, Вера мечтала о дочери: представляла, как будет наряжать её, покупать ей кукол, плести косички. Она заикнулась мужу, что, может, попробовать, не слушать врачей, но тут он впервые рассердился:
– Слышала, что тебе сказали? Ты можешь не пережить ещё одну беременность. Нельзя – значит, нельзя.
На год Вера затихарилась, а потом придумала:
– Я хочу взять девочку, – сказала она Дмитрию. – Из детского дома. Светленькую, голубоглазую, как мы.
Дмитрий, как всегда, не спорил. Только спросил:
– Ты уверена, что потянешь? Чужой ребёнок – это не кукла.
– Я педагог-психолог, – отрезала Вера. – Я справлюсь.
Школу приёмных родителей они прошли быстро. Вера всё схватывала на лету: группы здоровья, адаптация, привязанность. Она была отличницей по жизни. И когда инспектор опеки сказала: «Есть две сестрёнки, четыре и шесть лет, посмотрите», Вера согласилась не раздумывая. Две девочки – даже лучше. Сразу две дочки. Маленькие, пластичные, как размятая глина. Можно вылепить из них всё что угодно. Можно причесать, нарядить, научить. Они станут её продолжением – не фарфоровым, а живым, но таким же красивым.
Их звали Катя и Вика. Старшая, Катя, – чёрная как галчонок, худая, с острыми локтями и цепкими глазами. Младшая, Вика, – тихая, с вечно приоткрытым ртом и каким-то заторможенным взглядом. Обе темноволосые, обе кареглазые. Ничего близкого к её мечтам. Но они кинулись к Вере с такой голодной, отчаянной лаской, что она растаяла. Катя тут же залезла на колени и начала перебирать Верины волосы. Вика прижалась к ноге и замерла. От них пахло чем-то кислым, но Вера сказала себе: это временно. Я их отмою. Я их переодену. Я сделаю из них то, что хочу.
Первые дни Вера была счастлива. Она купила девчонкам одинаковые платья – голубые, с кружевными воротничками. Нарядила, причесала, усадила на диван. Смотрела и представляла: вот они, мои девочки. Фарфоровые. Прекрасные.
Идиллия кончилась на третий день.
Вера вышла из ванной и застала Катю в гостиной. Девочка стояла на стуле перед кукольным шкафом и пыталась открыть стеклянную дверцу. Не просто пыталась – она уже подцепила её ногтями, и на стекле остались жирные полосы.
– Нельзя! – крикнула Вера резче, чем собиралась.
Катя вздрогнула, обернулась. В глазах – ни страха, ни раскаяния. Только любопытство.
– А чего они у тебя запертые? Они живые, что ли?
– Это коллекционные куклы. Их нельзя трогать руками. Они хрупкие.
– А чего они тогда нужны, если ими нельзя играть? – Катя спрыгнула со стула, подошла к Вере вплотную. – У нас в детдоме были куклы. Мы их купали.
– Этих купать нельзя, – отрезала Вера. – Они испортятся.
– Тогда они бесполезные, – заключила Катя и пошла в кухню, оставив на стекле следы пальцев.
Вера стояла и смотрела на эти следы. «Ничего, – сказала она себе. – Она просто не понимает».
На пятый день случилось то, что Вера потом вспоминала как момент крушения своей иллюзии.
Она решила устроить домашнюю фотосессию. Нарядила девочек в те самые голубые платья, усадила на диван, достала фотоаппарат. Ей хотелось запечатлеть этот момент: две сестрёнки, красивые, умытые, в кружевах. Как с картинки. Как куклы.
Катя сидела ровно две минуты. Потом начала ёрзать. Потом задрала платье и начала чесать живот, оголив пупок и резинку колготок. Вика, глядя на сестру, сделала то же самое.
– Девочки! – Вера опустила фотоаппарат. – Опустите платья. Сидите красиво.
– У меня живот чешется, – сказала Катя. – Можно я почешу?
– Потерпи. Сейчас я сделаю снимок.
– А зачем терпеть, если чешется? – резонно спросила Катя и снова задрала платье, на этот раз до подбородка. – Смотри, какой у меня пупок! Мне в детдоме говорили, что он похож на картошку.
И она засмеялась – громко, заливисто, обнажив щербатые зубы. Вика, подражая сестре, тоже задрала платье и засмеялась, только смех у неё был странный, булькающий, с присвистом.
Вера смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то сдувается. Это были не куклы. Это были дикие, неотёсанные зверьки, которые ничего не понимали в красоте, в позе, в умении выглядеть правильно. Они не хотели быть красивыми. Они хотели чесать животы и смеяться.
Она всё-таки сделала снимок. Потом посмотрела на экран: две чумазые мордашки (откуда взялась грязь, если она мыла их час назад?). И ни капли от той фарфоровой картинки, которую она рисовала в голове.
Вера удалила фото.
Семейные ужины тоже не задались. Вера готовила старательно: супы, запеканки, домашние котлеты. Она представляла, как будет кормить дочек с ложечки, как они будут говорить «спасибо, мамочка» и аккуратно вытирать рот салфеткой.
Реальность оказалась иной. Катя ела руками. Не потому, что не умела держать ложку, – умела, но предпочитала хватать еду пальцами, быстро, жадно, как будто боялась, что отнимут. Котлету она съедала в три укуса, макароны запихивала в рот горстями, соус стекал по подбородку на платье. Вика и вовсе вела себя странно: она сначала нюхала еду, потом трогала её языком, потом начинала есть – медленно, заворожённо, иногда замирая с ложкой в воздухе и глядя в стену.
Однажды Вера приготовила красивое блюдо – картофельное пюре с мясной подливкой, украшенное веточкой укропа. Села напротив, готовясь наслаждаться зрелищем семейного обеда.
Катя посмотрела в тарелку. Потом взяла ложку. Потом отложила её в сторону, наклонилась и слизнула подливку прямо с тарелки. Языком. Как кошка.
– Катя! – ахнула Вера. – Что ты делаешь?
– Я ем, – невозмутимо ответила Катя. – Вкусно.
– Едят ложкой. Посмотри, как делает Илюша.
Илюша сидел за столом тихо, ковыряя вилкой свою котлету. Он боялся поднять глаза на мать. Он уже понял: эти девочки расстраивают её, и лучше не вмешиваться.
Катя посмотрела на Илюшу, потом на Веру. Взяла ложку. Сжала её в кулаке, зачерпнула пюре и понесла ко рту. Пюре шлёпнулось на скатерть.
– Ой, – сказала Катя и размазала пюре ладонью. – Упало.
Вера молча встала и вышла из кухни. В ванной она закрыла дверь, села на край ванны и просидела так минут десять. Она боялась, что если выйдет сейчас, то закричит. Или заплачет. Или и то, и другое.
Ещё через неделю она нашла у Вики под подушкой коллекцию. Сначала Вера не поняла, что это. Какие-то комочки, фантики, засохшие корки хлеба, огрызок яблока, пуговица, обрывок ленты. Всё это было аккуратно разложено на носовом платке. Вера взяла платок, чтобы вытряхнуть мусор, и тут Вика, которая тихо сидела в углу, вдруг закричала.
Это был не плач. Это был вой – высокий, утробный, звериный. Вика кинулась к Вере и вцепилась ей в руку зубами.
– Ты что! – Вера отдёрнула руку, на запястье остался след – неглубокий, но красный. – Ты укусила меня!
– Это моё, моё, не трогай, – Вика вырвала платок, прижала к груди, согнулась над ним, раскачиваясь. – Моё. Не отдам.
Потом была ночь, когда Вера проснулась от шороха в гостиной. Она вышла в темноте и увидела свет: дверца кукольного шкафа была открыта. Перед шкафом стояла Катя. В руках у неё была Анечка – та самая, светловолосая, голубоглазая. Катя держала её вниз головой, за ногу, и что-то тихо ей говорила.
– Положи! – закричала Вера.
Катя обернулась. В полумраке лицо у неё было серьёзное, почти взрослое.
– У неё волосы запутались, – сказала она. – Я хотела причесать.
– Её нельзя причёсывать. Она не для игры.
– А для чего она тогда? – снова спросила Катя, и в этом вопросе было столько искреннего недоумения, что Вера не нашлась, что ответить.
Катя аккуратно, двумя руками, поставила куклу обратно на полку. Поправила платье – неловко, но старательно. Закрыла дверцу.
– Иди спать, – сказала Вера.
– Я её не сломала, – тихо сказала Катя. – Я осторожно.
И ушла в детскую. Вера осталась в гостиной одна. Подошла к шкафу, проверила куклу – цела. Только волосы действительно спутались.
Она стояла в темноте и думала. Девочки не были похожи на кукол. Они были грязные, шумные, неудобные, непонятные. И всё же. Когда Вика прижималась к ней, Вера чувствовала, как изнутри поднимается волна тепла. А когда Катя, успокоившись, тихо сидела у неё на коленях и перебирала Верины волосы, та чувствовала что-то, чему не могла придумать название. «Дай им время, – думала она. – И себе дай время».
К весне Вера обнаружила, что больше не может смотреть на кукольный шкаф. Не то чтобы она разлюбила своих фарфоровых девочек – нет, она по-прежнему помнила каждую: вот эту купили в антикварном, вот эту привёз Дмитрий из Питера, вот эту она выменяла у другой коллекционерши. Но теперь, глядя на их застывшие лица, она чувствовала не покой, а смутное раздражение. Они сидели за стеклом – чистые, красивые, безмолвные – и словно попрекали её. «Вот мы какие, – говорили их стеклянные глаза. – А у тебя что?»
А у неё было две живые девочки, которые с завидным постоянством разрушали всё, что она пыталась построить. Март в тот год выдался сырой, с мокрым снегом и лужами по колено. Девчонки, дорвавшиеся до улицы после долгой зимы, носились по двору как угорелые. Вера купила им резиновые сапоги – розовые, с блестящими зайчиками на голенищах, – и каждый вечер выливала из них воду. Катя с Викой измеряли лужи ногами, а не глазами, и возвращались домой мокрые до нитки.
В один из таких вечеров Вера, стягивая с Кати мокрые колготки, почувствовала знакомый запах. Не уличная сырость. Другое.
– Катя, – сказала она медленно. – Ты опять?
Катя замерла. Лицо у неё сделалось отсутствующим, как будто она смотрела сквозь Веру в какую-то свою, внутреннюю реальность.
– Я не хотела, – сказала она. – Оно само.
Это «оно» вывело Веру из себя. Она сдёрнула колготки, скомкала, швырнула в таз. Катя стояла перед ней – голая, худая, с торчащими ключицами и синими цыпками на ногах. В другой ситуации Вера пожалела бы её. Но сейчас она чувствовала только глухую, изматывающую злость.
– Тебе шесть лет, – сказала она, стараясь говорить ровно. – Ты большая девочка. Почему ты не идёшь в туалет? Почему?
– Я не чувствую, – прошептала Катя.
– Что значит «не чувствую»?
– Не чувствую, когда надо. У меня там не чувствуется.
Вера села на край ванны. Она вспомнила, как на курсах приёмных родителей им рассказывали про неврологические нарушения у детей из неблагополучных семей. Тогда это были просто слова. Теперь это был её быт: стирка по три раза в день, проветривание, присыпки, мази от опрелостей.
Она справилась и с этим. Купила непромокаемые наматрасники, завела будильник на каждые два часа ночью, чтобы водить девчонок в туалет. Дмитрий предлагал помогать, но Вера отмахивалась: «Ты на работе, тебе высыпаться надо». На самом деле ей было стыдно. Стыдно, что у неё, педагога-психолога, ничего не получается. Стыдно, что она не может приучить к горшку шестилетнего ребёнка. Стыдно перед соседями, перед учителями, перед собственной матерью, которая причитала по телефону: «Зачем ты взяла этих? У тебя Илюша запущенный ходит, ты на него времени совсем не тратишь».
Илюша действительно стал тише. Он больше не требовал сказку на ночь, не жаловался, если Катя ломала его постройки из лего. Он просто уходил в свою комнату и закрывал дверь. Вера говорила себе, что он уже взрослый, ему десять, он должен понимать. Но однажды ночью, проходя мимо его комнаты, она услышала, как сын плачет – тихо, в подушку.
Она постучала. Он не ответил. Она вошла и села на край кровати.
– Илюш, ты чего?
– Ничего.
– Ты плачешь.
– Я не плачу.
Она положила руку ему на плечо – он дёрнулся, как от удара. И вдруг выпалил, задыхаясь, глотая слова:
– Ты их больше любишь. Ты с ними всё время. Ты меня не замечаешь. Ты на меня орёшь, если я мешаю. Ты вообще на всех орёшь. Ты стала злая. Я хочу, чтобы всё было как раньше.
Вера замерла. Ей хотелось сказать: «Ты всё неправильно понимаешь, я люблю тебя, ты мой родной сын». Но она вдруг поняла, что это будет неправдой. Не то чтобы она разлюбила Илюшу. Просто у неё кончились силы любить кого-то ещё. Вся её любовь уходила на этих двоих – Катю и Вику, – и уходила в пустоту, как вода в песок.
– Я всё исправлю, – сказала она. – Я постараюсь.
Илюша отвернулся к стене.
Исправиться не получилось. Девочки вели себя все хуже. Вика продолжала мочить штаны Однажды Вера не выдержала, отвела девочку в ванную и стала мыть. Молча, с остервенением. Вика плакала, вырывалась, но Вера не отпускала. Она тёрла мочалкой детские руки, детские ноги, детский живот – тёрла, пока кожа не покраснела. И только когда Вика зашлась в истерике, Вера опомнилась.
– Господи, – прошептала она. – Что я делаю!
Она опустилась на мокрый пол ванной, прижала к себе худое, вздрагивающее тельце и вдруг заплакала сама – впервые за долгое время. Они сидели вдвоём на кафельном полу, обе мокрые, обе зарёванные, и Вика сквозь всхлипы повторяла:
– Мама, мама, не бей, я больше не буду.
– Я не бью, – говорила Вера. – Я не бью тебя. Я просто мою. Я не бью.
Но она понимала: Вика не различает. Для Вики любое резкое прикосновение – угроза. Любая взрослая женщина в гневе – её прежняя мать. Та, которая закрывала детей в доме и уходила.
После случая Вера позвонила в опеку. Она хотела сказать: «Заберите их. Я не справляюсь. Я больше не могу». Но трубку взяла та самая инспектор, которая когда-то уговорила её посмотреть девочек, и Вера вдруг услышала собственный голос – сухой, деловой:
– Нам нужен психолог. Для детей. И для меня. У вас есть контакты?
Контакты нашлись. Психолог – немолодая женщина, оказалась деловитой и простой.
– Вы знаете, что такое реактивное расстройство привязанности? – спросила она.
– Читала, – сказала Вера.
– Читать и знать – разные вещи. Ваши девочки не умеют любить. Их этому не научили. Они умеют только выживать. Их поведение – это язык. Вы должны выучить этот язык.
– Я устала, – сказала Вера. – У меня нет сил учить ещё и язык. Я хотела просто любить.
– Просто любить не получится, – сказала психолог. – Своих детей любят просто. Любить приёмных – это работа. Вы готовы работать?
Вера долго молчала. Потом кивнула.
Начались еженедельные консультации. Психолог учила её не реагировать на провокации, не кричать, не наказывать, а держать паузу. Если Катя специально опрокидывает тарелку – не орать, а спокойно убрать и не давать добавки. Если Вика прячет еду под подушкой – не стыдить, а сказать: «У нас в доме еды хватает, ты всегда можешь попросить».
Это было трудно. Вере всё время хотелось взорваться, накричать, наказать – но она сдерживалась, стискивала зубы, выходила в другую комнату и дышала, дышала, дышала. Дмитрий смотрел на неё с тревогой, но не вмешивался. Он вообще удивительно быстро принял девчонок такими, какие они есть. Он не пытался их переделать – просто мастерил им игрушки, качал на качелях, учил забивать гвозди. Катя обожала его. Вика по-прежнему сторонилась, но иногда подходила и молча садилась рядом, когда он работал в мастерской.
– Как у тебя получается найти к ним подход? – спросила Вера однажды.
– А чему тут получаться, – сказал Дмитрий, зачищая рубанком доску. – Они же дети. С ними надо просто быть.
«Просто быть». У Веры так не получалось. Ей всё время нужно было что-то делать: исправлять, улучшать, навёрстывать. Она не умела просто быть.
В мае случилось событие, которое стало для Веры точкой невозврата. Хотя она ещё не знала этого.
Был тёплый субботний вечер. Дмитрий увёз Илюшу в гараж – они чинили старый велосипед, и это был их мужской ритуал, неприкосновенный. Вера осталась с девочками одна. Она решила устроить «час красоты», как она это называла: расчесать девчонок, заплести косы, надеть красивые платья. Может быть, даже сделать фотографию – на этот раз без задранных подолов.
Она посадила Катю на стул перед зеркалом и начала расчёсывать её спутанные волосы. Катя сидела тихо, что было редкостью. Потом вдруг спросила:
– Мам, а почему у тебя те куклы за стеклом?
– Потому что они хрупкие, – машинально ответила Вера. – Если их трогать, они могут разбиться.
– А мы хрупкие?
Вера остановилась. Посмотрела на Катю в зеркало. Чёрные глаза, острое личико, шрам над бровью – она рассказала, что в прошлой жизни упала с крыльца, но Вера подозревала другое.
– Вы тоже хрупкие, – сказала она. – Только по-другому.
– А если я разобьюсь, ты меня выкинешь?
Вера положила расчёску. Повернула Катю к себе.
– Ты не разобьёшься. И я тебя никогда не выкину.
– Наша прежняя мама выкинула.
– Я – не она.
Катя долго смотрела на неё. Потом кивнула – не то, чтобы поверила, но приняла к сведению.
– Можно я посмотрю на твоих кукол? Близко?
Вера заколебалась. Потом встала, подошла к застеклённому шкафу, открыла дверцу. Достала Анечку. Протянула Кате.
– Держи крепко. Двумя руками.
Катя взяла куклу с неожиданной бережностью. Погладила светлые волосы, провела пальцем по кружевному воротничку.
– Красивая, – сказала она. – Как принцесса. Ты её любишь?
– Я её любила, – сказала Вера. – Сейчас я вас люблю.
Это была неправда. Она всё ещё не чувствовала любви – той, о которой мечтала. Но она чувствовала что-то другое: ответственность, жалость, нежность пополам с усталостью. Может быть, это и было началом.
Катя осторожно вернула куклу на место. И тут из кухни раздался грохот.
Они кинулись на звук. Вика стояла посреди кухни, вокруг неё были разбросаны макароны – целая пачка, которую она стянула со стола и порвала. Макароны хрустели под ногами, Вика сияла.
– Я готовлю! – объявила она. – Суп!
Вера посмотрела на этот разгром. На рассыпанные макароны. На счастливую Вику. На Катю, которая уже тянулась к кастрюле. На открытый кукольный шкаф в гостиной, где Анечка сидела на своей полке, чуть покосившись.
И вдруг – засмеялась.
Смех был странный, неожиданный, почти истерический. Она смеялась и не могла остановиться, а девчонки смотрели на неё с изумлением, не понимая, что происходит. Потом Катя, решив, что это игра, тоже засмеялась. И Вика. И они стояли втроём посреди кухни, усыпанной макаронами, и хохотали, сами не зная над чем.
Вечером, уложив детей, Вера села с Дмитрием на кухне. Он заварил чай, достал печенье. Вера смотрела в окно на тёмный двор и молчала.
– Знаешь, – сказала она наконец, – я сегодня поняла одну вещь. Я всё ждала, что они станут такими, как я хочу. Как мои куклы. Чистыми, красивыми, послушными. А они не станут. Никогда. Они другие. И мне надо либо принять их такими, либо...
Она не закончила.
– Либо что? – спросил Дмитрий.
– Либо отдать обратно.
– Ты этого не сделаешь, – сказал он.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что ты их уже приняла. Просто сама ещё не поняла.
Вера подумала о том, как Катя сегодня держала куклу – бережно, двумя руками. Как Вика рассыпала макароны и объявила, что варит суп. Как Илюша на днях впервые сам предложил Кате поиграть в машинки. Как дом наполнился шумом, криками, смехом, запахом стирки и жжёной каши. Как не осталось больше тишины – и как она, Вера, к своему удивлению, перестала по ней скучать.
– Может быть, – сказала она.
Через месяц она продала коллекцию. Почти всю – оставила только одну куклу, Анечку. Но теперь та стояла не в застеклённом шкафу, а просто на комоде, без стекла, доступная пыли и случайным прикосновениям. Катя иногда брала её поиграть, и Вера не возражала. Она только говорила: «Двумя руками», – и Катя кивала, помня.
Однажды Вера мыла посуду и услышала, как Вика в гостиной напевает что-то себе под нос – странную, монотонную мелодию без слов. Вера выглянула. Вика сидела на полу, баюкала куклу и пела.
Вера смотрела и думала: вот оно. Она хотела фарфоровую девочку – а получила двух живых, диких, несовершенных. Она хотела любви – а получила работу. Она хотела тишины – а получила шум. И всё же, глядя на Вику, которая баюкала фарфоровую куклу, Вера чувствовала, что внутри у неё больше нет пустоты. Любовь нашла адресатов – не тех, о ком она мечтала, но тех, кто в ней нуждался.