Милости просим в Эрмитаж Екатерины II, где разрешалось отдыхать, беседовать и веселиться, но строго запрещалось зевать, портить вещи, терять собственные ноги и, по какой-то особенно тревожной причине, что-нибудь грызть.
Сразу уточним: речь идёт не о том Эрмитаже, куда сегодня приходят туристы с аудиогидами, бахилами и тихой надеждой не заблудиться между голландцами и античными вазами.
Екатерининский Эрмитаж был местом гораздо более личным. Небольшой дворцовый павильон рядом с Зимним дворцом, предназначенный для отдыха, бесед, карт, игр, ужинов и тех редких часов, когда императрице хотелось не стоять в центре сияющей машины придворного церемониала, а провести вечер среди людей, которых она сама выбрала.
Потому что быть Екатериной II, конечно, приятно. У тебя империя, бриллианты, министры, послы, генералы, дворцы, картины, поклонники и европейские философы, периодически приезжающие объяснить, как тебе следует устроить государство.
Но есть и побочный эффект. В любой комнате, куда ты входишь, все мгновенно перестают быть обычными людьми. Один встаёт слишком поспешно. Другой кланяется слишком низко. Третий говорит не то, что думает, а то, что, по его мнению, желает услышать государыня. Четвёртый вообще начинает смотреть так, будто появление императрицы временно отменило необходимость дышать.
Долго так не повеселишься. Поэтому Екатерина устроила собственное пространство, где придворная жизнь должна была хотя бы на вечер перестать изображать торжественное богослужение в честь её величества.
И составила правила. Не какие-нибудь скучные указания о порядке представления ко двору, длине шлейфов и расстоянии, на котором дозволено пребывать от августейшей особы. Нет.
«Правила, по которым поступать всем входящим в сии двери».
Уже звучит многообещающе.
Первым делом гостям предписывалось оставить за дверями все чины, шляпы и особенно шпаги.
Очень разумно.
Если человек идёт на камерный вечер к императрице, желательно, чтобы он вошёл туда не в образе «я граф, сенатор и вообще меня надо посадить ближе к сладкому», а просто человеком.
А шпага, надо признать, совершенно лишний аксессуар на встрече, где люди могут пить вино, спорить и обладать обидчивым характером.
Второе правило усиливало первое:
«Местничество и спесь, или тому что-либо подобное, когда бы то случилось, оставить у дверей».
То есть придворный мог войти внутрь сам. А его чувство собственной важности должно было остаться в прихожей и тихо подождать возвращения хозяина.
Уже прекрасно.
Но дальше Екатерина явно начинает писать не идеальные правила для идеальных гостей, а инструкцию хозяйки, которая слишком хорошо представляет, кого именно пригласила.
«Быть весёлым, однако ж ничего не портить, не ломать и ничего не грызть».
Позвольте. Не грызть? Вот здесь вся красивая картина светского вечера слегка пошатнулась.
Мы только что представляли себе изящный зал, музыку, свечи, фарфоровые чашки, благородных дам в шёлке и кавалеров, обсуждающих литературу и судьбы Европы.
А теперь вынуждены допустить существование гостя, которому при входе к императрице требовалось отдельно напомнить: пожалуйста, сегодня без попыток попробовать интерьер на зуб.
Возможно, Екатерина просто обладала богатым воображением. Возможно, формулировка была шуткой. Но согласимся: правила «не опаздывать» и «не перебивать» хозяйки пишут на основании приличий. А правило «не грызть» почему-то очень хочется считать основанным на личном опыте.
Впрочем, государыня не собиралась превращать свой Эрмитаж в унылый пансион для благородных девиц. Напротив: внутри гостям разрешалось вести себя свободно.
Садиться, стоять и ходить, как кто пожелает, не глядя на окружающих.
Для придворного мира это почти революция.
Представьте себе: рядом появляется императрица, а вам не нужно вскакивать так резко, будто кресло внезапно подожгли. Можно продолжать сидеть. Можно ходить. Можно разговаривать. Можно хотя бы на один вечер забыть, что каждый поворот головы при дворе имеет вес государственного жеста.
Но свобода, как быстро выяснилось, предоставлялась не без условий.
Говорить следовало умеренно и не слишком громко, «дабы у прочих, тамо находящихся, уши или голова не заболела».
И снова мы видим перед собой не отвлечённую императрицу, а женщину, которая явно хотя бы раз сидела на собственной вечеринке напротив человека, умеющего разговаривать на громкости военного парада.
После истории с Дидро это правило вообще читается особенно убедительно.
Екатерина, судя по всему, была не против блестящей беседы.
Она была против блестящей беседы, после которой требуется холодный компресс.
Отдельным пунктом гостям разрешалось спорить. Но — «без сердца и без горячности». То есть беседуйте, возражайте, доказывайте, обсуждайте стихи, пьесы, картины и политические новости.
Но не надо к концу десерта превращать салон в поле идеологической битвы, где одна половина общества демонстративно хлопает дверью, а другая требует лишить противника права на сладкое.
Екатерина желала вечеров живых, а не скучных. Поэтому правило номер семь звучало особенно сурово:
«Не вздыхать, не зевать, и никому скуки или тягости не наносить».
Вот это, считаю, вершина хозяйской честности.
Обычно на приёме человек может быть невыносимо скучным, но все вокруг обязаны терпеть, улыбаться и ждать, когда он закончит шестой рассказ о своём здоровье, поездке или необыкновенно удачном приобретении породистой собаки.
У Екатерины так не работало. Пришёл веселиться — веселись. Заскучал сам — соберись. Наводишь тоску на других — пожалуйста, заберите свои чины из прихожей и направляйтесь с ними куда-нибудь в более благодарное общество.
А чтобы гости не сидели чопорными фарфоровыми фигурками, им предписывалось участвовать во всяких невинных затеях, которые придут кому-нибудь в голову.
Игры? Играем. Шарады? Разгадываем. Фанты? Не изображаем внезапную государственную занятость. Кто-нибудь предложил смешную забаву? Подключаемся, а не стоим у стены с выражением человека, которому общество недостаточно знатно для улыбки.
Но особенно хорошо Екатерина понимала две опасные стадии любой вечеринки: стол и разговоры после стола.
Про еду было сказано просто и прекрасно: «Кушать сладко и вкусно, а пить с умеренностию, дабы всякий всегда мог найти свои ноги для выходу из дверей».
То есть государыня не была занудой. Никто не собирался считать гостям пирожные, запрещать им вино и усаживать всю компанию за стол с лечебной водой и нравоучением о пользе умеренности. Пейте. Ешьте. Наслаждайтесь жизнью. Но покидать императорский вечер желательно на тех же ногах, на которых вы в него пришли. Потому что одно дело — прослыть человеком весёлым. И совсем другое — закончить ночь в состоянии, когда собственные конечности приходится искать при содействии дворцовой прислуги.
Наконец, последнее правило касалось самого важного: что происходит в Эрмитаже, остаётся в Эрмитаже.
«Сору из избы не выносить; а что войдёт в одно ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступишь из дверей».
Прекрасная попытка, Ваше Величество.
Разумеется, собрать в одном помещении придворных, дать им возможность вести себя свободнее обычного, наблюдать за самой императрицей вне большого церемониала, слушать разговоры, замечать взгляды, шутки, промахи и маленькие конфузы — а потом рассчитывать, что никто ничего никому не перескажет, было очень оптимистичным предприятием.
Примерно как оставить корзину сладостей среди детей и предупредить, что конфеты предназначены исключительно для созерцания.
Но Екатерина предусмотрела и наказания.
Если гость нарушал правила, и преступление подтверждали два свидетеля, виновному полагалось выпить стакан холодной воды и прочесть страницу «Телемахиды» — тяжеловесной поэмы Василия Тредиаковского, над которой императрица любила издеваться как над образцом почти невыносимого чтения.
Даже дам не освобождали. То есть проболтался, шумел, скучал, зевал, спорил с лишней страстью или, не приведи господи, всё-таки что-нибудь погрыз — изволь пить воду и страдать от литературы.
А если человек ухитрялся нарушить три статьи за один вечер, ему следовало выучить шесть строк из «Телемахиды» наизусть.
Вот это уже не штраф. Это воспитательная мера, после которой любой придворный начинал ценить тишину, трезвость, скромность и сохранность дворцовой мебели.
Особенно сурово каралось нарушение десятого правила — вынос сплетен за двери. Такого гостя больше не следовало пускать.
И здесь Екатерина уже совершенно серьёзна. Зевак, скучных людей и слегка перебравших кавалеров она, вероятно, ещё могла пережить. Но человек, который приходил в её маленькое свободное пространство, а потом тащил услышанное дальше по дворцу, разрушал саму идею вечера.
Потому что Эрмитаж был нужен ей не только для картин, ужинов и развлечений. Это была комната, где императрица пыталась хотя бы ненадолго отменить собственный трон.
Конечно, по-настоящему отменить его было невозможно. Гости всё равно понимали, перед кем сидят. Каждая шутка всё равно звучала чуть осторожнее, чем среди равных. Каждая свобода существовала ровно потому, что её разрешила женщина, от одного распоряжения которой зависели карьеры, состояния и судьбы.
Но сам замысел был очаровательный.
Екатерина II создала вечеринки, на которых придворным официально предписывалось:
- оставить спесь за дверью;
- не орать;
- не скучать;
- не напиваться до потери способности ходить;
- не разносить сплетни;
- и, пожалуйста, не грызть ничего, что принадлежит императрице.
Великая государыня понимала людей удивительно хорошо. И, судя по этим правилам, иногда понимала их даже слишком хорошо.
Неловко вышло, мадам. Хотели устроить небольшой просвещённый салон, а пришлось заранее объяснять гостям, как не превратить его в очень дорогой кабак.