— Положи карту на стол, Катя. Сейчас же, — голос Ольги дрожал от едва сдерживаемой ярости. Она стояла в тесном коридоре, преграждая сестре путь в комнату.
— С какой радости? — Катя вызывающе вскинула подбородок, ее пальцы еще крепче сжали старый кожаный кошелек. — Это папина карта. Я ею распоряжаюсь уже два года. И буду распоряжаться дальше.
— Ты распоряжаешься ею в своем кармане! — Ольга сделала шаг вперед, почти вплотную приближаясь к сестре. — Я видела чеки в твоем приложении, когда ты оставила телефон на кухне. Там нет ни одной аптеки, Катя! Зато есть обувные магазины, рестораны и косметика. Отдай карту. Теперь я буду оплачивать счета отца напрямую.
— Ой, посмотрите на нее! — Катя истерически расхохоталась, и этот звук, резкий и сухой, эхом отразился от облезлых стен прихожей. — Приехала московская барыня! Побыла здесь два часа, понюхала реальность и решила, что может тут командовать? Да ты хоть знаешь, сколько стоит мое время? Ты хоть раз пробовала потаскать его на себе, когда нужно поменять белье? Знаешь, как у меня к вечеру спину ломит, так что я разогнуться не могу?
— Я присылаю тебе деньги на сиделку! — выкрикнула Ольга. — Пятьдесят тысяч в месяц! Где они, Катя? Где сиделка? Где чистота в этом доме?
— Попробуй сама! Слышишь? Сама! — Катя сорвалась на визг, ее лицо покраснело, а на шее вздулись вены. — Посиди тут месяц в этой вони! Послушай его мычание двадцать четыре часа в сутки! Посмотрим, на сколько тебя хватит, прежде чем ты побежишь покупать себе что-то красивое, чтобы просто не сдохнуть от этой серости! Эти деньги — моя плата за ад, в котором я живу! Моя компенсация за потраченную молодость, за то, что у меня нет жизни из-за него!
В этот момент из комнаты донесся долгий, клокочущий звук. Это не было речью, но в этом звуке было столько невыносимой тоски, что обе женщины на мгновение замерли. Они прошли в комнату. Иван Петрович лежал на спине, его глаза, широко распахнутые и влажные, были устремлены на дочерей. Из уголков глаз катились крупные слезы, исчезая в складках несвежей наволочки. Он начал плакать — беззвучно, содрогаясь всем своим грузным, неподвижным телом.
— Видишь? — Ольга бросилась к кровати отца. — Видишь, что ты творишь? Папочка, ну что ты... Не плачь, родной.
— Оставь его, Оля, — Катя осталась стоять в дверях, цинично наблюдая за сценой. — Он просто капризничает. Ему нравится внимание. Как только ты уедешь, он сразу успокоится, поверь мне.
— Как ты можешь так говорить? — Ольга обернулась, ее глаза были полны ужаса. — Он же все слышит! Он понимает, что мы спорим из-за его денег! Папа, прости ее, она не в себе...
— О, он все прекрасно понимает, — Катя сделала шаг к кровати и наклонилась над отцом. Тот заметно вздрогнул и попытался отвести взгляд, но его парализованное тело лишь едва заметно дернулось. — Правда, папа? Мы же с тобой все обсудили еще на прошлой неделе. Рассказать Оленьке наш маленький секрет?
— О чем ты? — Ольга нахмурилась, прижимая холодную руку отца к своей щеке.
— О том, что папа у нас очень послушный, когда хочет, — Катя усмехнулась, и в ее глазах мелькнуло что-то пугающее, холодное. — Я ему честно сказала: если он будет расстраивать меня своими жалобами или если он вздумает ныть, когда ты приедешь, я просто не выдержу. Я же человек, Оля, у меня тоже есть предел. И я объяснила ему, что если я уйду, то единственный путь для него — это самый дешевый государственный интернат. Знаешь, такие, где на сорок лежачих одна нянечка, которая приходит только чтобы миску с кашей на тумбочку швырнуть.
Ольга замерла. Она медленно поднялась с края кровати, не отрывая взгляда от сестры.
— Ты... ты угрожала ему интернатом? — ее голос упал до шепота. — Своему отцу? Человеку, который тебя на руках носил?
— А как мне еще заставить его молчать и не мешать мне жить? — Катя пожала плечами с таким видом, будто обсуждала погоду. — Он же вечно недоволен. То ему жарко, то ему холодно, то каша не та. А так — он знает правила. Если он «хороший мальчик» и не портит мне настроение своими претензиями к жизни, мы живем здесь. Если нет... ну, я не обязана приносить себя в жертву до конца своих дней.
— Катя, ты больна... — Ольга закрыла рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты терроризируешь инвалида. Ты используешь его страх, чтобы вымогать у меня деньги и тратить их на шмотки.
— Я использую то, что у меня есть! — выкрикнула Катя, ее спокойствие снова сменилось яростью. — У тебя есть московская жизнь, карьера, муж-богач и право приезжать сюда раз в полгода с виноватым лицом! А у меня есть только этот беспомощный старик и право распоряжаться его пенсией! И если это — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не бросить его прямо сейчас на произвол судьбы, то радуйся, что у меня такие скромные запросы!
— Отдай карту, — Ольга протянула руку. — Я не оставлю тебе ни копейки сверх того, что нужно на реальные лекарства. Я сама буду заказывать продукты через доставку, сама буду оплачивать счета. Ты не получишь больше ни рубля на свои развлечения.
— Попробуй, — Катя сузила глаза, ее голос стал тихим и ядовитым. — Карточка привязана к моему телефону. Все пароли — у меня. И если ты сейчас попробуешь ее забрать силой, я просто завтра же вызову службу перевозки и оформлю его в приют. У меня есть все доверенности, Оля. Я опекун. По закону я имею право решать, где ему лучше находиться.
— Ты не сделаешь этого. Ты не настолько потеряла человеческий облик.
— Хочешь проверить? — Катя подошла вплотную, обдав Ольгу запахом дорогих духов, купленных на папины деньги. — Давай, Оленька. Рискни его жизнью ради своего принципа. Тебе ведь так важно быть «правильной». А мне важно выжить. И если для этого мне нужно держать его в узде — я буду это делать.
Иван Петрович снова издал звук — на этот раз это был долгий, хриплый стон, переходящий в клокотание. Он смотрел на Ольгу с такой невыразимой мольбой, что та не выдержала и разрыдалась, опустившись на стул у окна.
— Папа, папочка, прости... — всхлипывала она. — Я не знала... Я думала, ей можно верить...
— Верить можно только результатам, — отрезала Катя. — Он жив? Жив. Накормлен? Накормлен. А то, что я не сижу у его кровати и не читаю ему вслух классику — так извини, я не в сказке живу. Мне тоже хочется дышать.
— Катя, — Ольга подняла голову, ее глаза были красными от слез, но взгляд стал твердым. — Я забираю карту. Я не уеду отсюда, пока не переоформлю все доступы на себя. Я найду юристов, я лишу тебя права опеки, если понадобится.
— Ой, напугала! — Катя всплеснула руками. — Юристы! Суды! Ты хоть представляешь, сколько это займет времени? А пока ты будешь судиться, кто будет за ним ухаживать? Ты? Ты останешься здесь? В этой вони? Без своего фитнеса, без смузи, без совещаний? На сколько тебя хватит, сестра? На три дня? На неделю?
Ольга молчала. Она понимала, что Катя бьет в самое больное место. Она не могла бросить все в Москве. Ее жизнь была там, и эта жизнь была ей дорога. Катя видела это колебание и торжествовала.
— Вот то-то и оно, — Катя подошла к зеркалу и начала поправлять макияж, как будто ничего не произошло. — Ты — воскресная дочь. Тебе удобно приехать, поплакать, оставить пачку денег и уехать с чувством выполненного долга. Ты платишь мне за то, чтобы не видеть этого кошмара. И ты будешь продолжать платить.
— Я найду сиделку с проживанием, — глухо произнесла Ольга. — Я сама ее выберу. И поставлю здесь камеры.
— В моей квартире? Камеры? — Катя обернулась, ее глаза недобро блеснули. — Ты забыла, кто здесь прописан? Это мой дом, Оля. И я не позволю тебе шпионить за мной. Либо ты доверяешь мне — и платишь, либо... интернат. Выбирай.
— Ты ненавидишь его, — Ольга посмотрела на сестру с глубоким прискорбием. — Ты ненавидишь его за то, что он заболел и помешал тебе жить.
— Я его не ненавижу, — Катя вздохнула, прихорашиваясь перед зеркалом. — Я просто к нему привыкла как к предмету мебели. Тяжелому, неудобному, пахучему предмету. И я хочу получать за это неудобство достойную зарплату. Неужели это так трудно понять? Мы же взрослые люди, Оля. Давай без этого пафоса про дочерний долг. Долг — это цифры на счету. Все остальное — лирика.
Битва за карточку продолжалась весь вечер. Ольга пыталась воззвать к совести, Катя отвечала холодным расчетом и новыми угрозами. Атмосфера в квартире была накалена до предела. Отец, устав от рыданий, затих, но его взгляд продолжал метаться между дочерьми, отражая каждое их слово, каждый жест.
— Знаешь, что самое смешное? — Катя присела на край кухонного стола, болтая ногой в дорогом туфле. — Папа ведь всегда тебя больше любил. «Оленька то, Оленька се... Наша гордость!». А теперь «гордость» брезгливо морщится, заходя в его комнату, а «непутевая Катька» моет его из ковшика, потому что горячую воду опять отключили за неуплату, на которую ты «забыла» подкинуть денег в прошлом месяце.
— Я присылала все вовремя! — возразила Ольга. — Ты просто все потратила на себя!
— А хотя бы и так! — Катя вскочила. — Да, потратила! И буду тратить! Потому что я здесь гнию заживо! И если ты сейчас не положишь эту карту на место, я прямо при тебе начну собирать его вещи. Хочешь посмотреть, как выглядит государственный дом инвалидов? Давай, я сейчас загуглю фотки, тебе понравится!
Ольга смотрела на сестру и понимала — та не блефует. В Кате не осталось ничего, кроме озлобленности и жажды потребления. Болезнь отца стала для нее не бедой, а инструментом, рычагом, которым она успешно двигала сестру.
— Положи карту, Оля, — повторила Катя, ее голос стал пугающе спокойным. — И завтра ты уедешь обратно. Я напишу в блоге, что мы провели чудесный семейный вечер. Подписчики будут в восторге. Ты будешь снова «хорошей сестрой», а я — «святой Катей». Все будут довольны.
— Я не смогу так жить, зная все это, — Ольга закрыла лицо руками.
— Сможешь, — Катя подошла к ней и мягко положила руку на плечо. — Ты жила так полгода. И проживешь еще столько же. Человек ко всему привыкает, Оля. Особенно к удобной лжи. Тебе ведь так не хочется забирать его к себе в Москву, правда? Тебе ведь так страшно, что твой муж увидит этот быт?
Ольга вздрогнула. Это была правда. Ее муж, успешный адвокат, всегда ценил эстетику и порядок. Мысль о парализованном тесте в их новой квартире вызывала у него тихий ужас. Ольга знала, что переезд отца в Москву станет концом ее семейного благополучия.
— Видишь, — прошептала Катя, наклоняясь к самому уху сестры. — Мы с тобой одинаковые, Оля. Просто я честная стерва, а ты — трусливая праведница. Оставь карту. Я буду присматривать за ним. Обещаю, что буду мыть его чаще. И даже куплю те немецкие таблетки... если останется после похода в салон.
Ольга медленно выложила пластиковую карточку на стол. Она чувствовала себя так, будто только что подписала приговор.
— Вот и умница, — Катя мгновенно схватила карту и спрятала ее в карман. — А теперь иди к нему. Посиди часок, погладь по руке. Тебе же нужно набраться «дочерней любви» перед отъездом. А я пока закажу нам пиццу. На папины деньги, конечно. Нужно же отметить твой приезд.
Ольга вошла в комнату отца. Иван Петрович не спал. Он смотрел на нее, и в его глазах Ольга увидела то, чего боялась больше всего — понимание. Он понял, что его только что снова продали. Продали за комфорт Ольги и за шмотки Кати.
— Прости, папа... — одними губами произнесла Ольга, садясь на край кровати.
Отец ничего не ответил. Он просто отвернулся к стене, насколько позволяла шея, и закрыл глаза. В этот момент он окончательно перестал быть для них человеком. Он стал обузой, разменной монетой, ценой опеки, которую одна сестра платила другой, чтобы продолжать делать вид, что они — нормальная семья.
***
— Ты с ума сошла, Оля? Привезти его сюда? В нашу новую квартиру? — голос Артема в трубке звучал не просто удивленно, он был пропитан холодным, вежливым отвращением. — Ты сама понимала, на что мы шли, когда заказывали этот дизайн-проект. У нас белые ковры, открытое пространство, панорамные окна. Ты представляешь, во что превратится наша жизнь, если в гостиной будет стоять медицинская кровать и пахнуть как в хосписе?
— Артем, но это мой отец! — Ольга прижала телефон к уху, стараясь говорить тише, чтобы Катя не услышала ее из кухни. — Ты не видел, в каком он состоянии! Катя его запустила, она просто издевается над ним. Он плачет, Артем! Он все понимает!
— Оля, послушай меня внимательно, — тон мужа стал сухим и деловым, каким он обычно разговаривал с проблемными клиентами. — Мы обсуждали это сто раз. Я сочувствую твоему отцу, правда. Но я не подписывался на роль сиделки. Я работаю по четырнадцать часов в сутки, чтобы мы жили в комфорте. Я хочу возвращаться домой и отдыхать, а не переступать через утки и слушать стоны. Это не обсуждается. Если ты его привезешь — я перееду в отель. И это будет началом конца нашего брака. Ты этого хочешь?
— Нет, конечно, нет... — Ольга почувствовала, как по спине пробежал холод. — Но что мне делать? Я не могу оставить его здесь с этой... с Катей! Она монстр, Артем! Она тратит деньги на сумки, пока он гниет заживо!
— Нами сиделку. Профессиональную. С проживанием, — отрезал Артем. — Контролируй ее по камерам. Плати в два раза больше, если нужно. Но не тащи инвалида в наш дом. Это разрушит нашу жизнь, Оля. Мы не святые, мы просто люди. И нам нужен комфорт. Давай будем честными: ты сама не выдержишь и недели. Ты привыкла к чистоте, к запаху дорогого мыла, к тишине. Ты хочешь все это потерять?
Ольга молчала, глядя на свои идеально ухоженные ногти. Слова мужа, при всей их жестокости, попадали в самую цель. Она представила, как Иван Петрович, с его тяжелым дыханием и специфическими нуждами, оказывается в их стерильном московском мире. Она представила, как будет встречать гостей, пока из соседней комнаты доносятся невнятные хрипы. Ей стало душно.
— Я поняла тебя, Артем, — тихо произнесла она. — Я что-нибудь придумаю.
— Вот и умница. Не делай глупостей на эмоциях. Возвращайся завтра, как планировала. Мы сходим в тот новый ресторан на Пресне, отвлечешься. Целую.
Ольга нажала на отбой и бессильно опустилась на табурет в прихожей. В комнате снова послышалось мычание отца. Теперь оно казалось ей не призывом о помощи, а приговором. Приговором ее собственной совести.
— Ну что, «спасительница», — из кухни вышла Катя, помешивая ложечкой кофе в изящной чашке. — Поговорила с мужем? Судя по твоему лицу, он уже расстелил ковровую дорожку для папы и нанял личного массажиста?
— Замолчи, Катя, — Ольга подняла на нее глаза, полные бессильной злобы.
— А что «замолчи»? — Катя прислонилась к косяку, грациозно отпив из чашки. — Я же говорила: ты — воскресная дочь. Тебе очень нравится быть доброй на расстоянии. Приехать, поплакать, поправить одеяло для фото в соцсетях — это пожалуйста. А как до дела дошло, так «ой, белые ковры и муж против»? Мы с тобой из одного теста, Оля. Просто я не строю из себя праведницу.
— Я его не оставлю тебе просто так, — Ольга встала, пытаясь вернуть себе хотя бы остатки достоинства. — Теперь все будет по-другому. Каждая копейка будет на счету.
— Ой, напугала! — Катя рассмеялась, и этот смех больно ударил Ольгу по нервам. — Будешь чеки проверять? Да пожалуйста! Только помни: папа все равно остается со мной. Потому что в Москве он никому не нужен. И тебе — в первую очередь. Тебе удобно откупаться деньгами, Оля. Ты покупаешь право не видеть его старость. И я — единственный человек, который готов продать тебе это право.
— Я найду сиделку с проживанием. Она будет здесь находиться постоянно, — твердо сказала Ольга.
— В этой однушке? — Катя обвела рукой тесное пространство. — Где она будет жить? На голове у меня? Или, может, на балконе? Оля, спустись на землю. Это моя квартира, я здесь прописана. И я не потерплю здесь посторонних людей круглосуточно. Либо я присматриваю за ним, либо... ты знаешь адрес ближайшего интерната.
— Ты не посмеешь, — прошептала Ольга.
— Посмею. И ты это знаешь. Потому что тебе будет еще больнее узнать, что он в интернате, чем знать, что он со мной. Так что давай играть по правилам. Ты присылаешь деньги, я обеспечиваю «присмотр». А твои проверки... Ну, развлекайся. Мне не трудно сфотографировать тебе пачку лекарств.
Ольга вошла в комнату к отцу. Иван Петрович смотрел на нее, и в его взгляде Ольга прочитала то, чего боялась больше всего. Он слышал разговор. Он слышал, как его зять отказался от него, и как его старшая дочь, его гордость, не нашла в себе сил поспорить. Слезы снова покатились по его лицу, смачивая подушку.
— Папа, прости меня... — Ольга опустилась на колени перед кроватью. — Я не могу забрать тебя сейчас. Там... там сложные обстоятельства. Но я буду приезжать чаще. Я буду все контролировать. Катя больше не обидит тебя.
Иван Петрович медленно закрыл глаза. Он больше не мычал, не пытался привлечь внимание. В его сознании что-то окончательно оборвалось. Он понял, что его жизнь превратилась в товар, в предмет торга между двумя женщинами, которых он когда-то любил.
— Я уезжаю завтра утром, — Ольга вышла на кухню к сестре. — Вот список требований. Каждый вечер — видеозвонок. Я должна видеть, что он чист, накормлен и в нормальном настроении. Фото каждого чека из аптеки и магазина. Если я увижу хотя бы один левый расход — я урежу выплаты.
— Урежешь выплаты — папа перейдет на пустую кашу, — Катя даже не взглянула на список. — Ты же понимаешь, Оля, что это палка о двух концах? Чем меньше ты даешь мне, тем меньше я трачу на него. Себе я в любом случае ни в чем не откажу. Так что подумай, кого ты наказываешь своей экономией.
— Ты чудовище, Катя. Я тебя ненавижу.
— Ненависть — это тоже чувство, — Катя улыбнулась. — По крайней мере, это честнее, чем твоя «любовь» по расписанию. Мы теперь связаны этой ненавистью до конца его дней. Ты будешь платить, я буду терпеть. Ты будешь проверять, я буду выкручиваться. Идеальный семейный союз.
Утро отъезда было серым и дождливым. Ольга собирала сумку, стараясь не смотреть в сторону комнаты отца. Она чувствовала себя предательницей, которая уходит с поля боя, бросая раненого. Но страх перед потерей своего московского комфорта был сильнее. Она была «воскресной дочерью» до мозга костей — той, которой удобно откупаться купюрами, чтобы не пачкать руки в настоящем страдании.
— Я вызвала такси, — Ольга стояла в дверях, глядя на Катю. — Деньги на этой неделе я перевела только на продукты и лекарства. На «компенсацию» переведу позже, когда увижу отчеты.
— Как скажешь, начальница, — Катя лениво потянулась, сидя в кресле. — Только не забудь, что интернет у нас тоже платный. И свет. И мое терпение.
Ольга в последний раз заглянула к отцу. Иван Петрович лежал неподвижно, глядя в окно на серые струи дождя. Он даже не повернул головы на звук ее шагов.
— Прощай, папа, — прошептала Ольга.
Она вышла из квартиры, и звук захлопнувшейся двери отозвался в ее сердце как удар похоронного колокола. В такси она сразу открыла телефон и начала проверять баланс карты. Ей нужно было отвлечься, нужно было снова почувствовать себя частью того, другого мира, где нет пролежней, запаха лекарств и гнилых сестринских отношений.
Прошли месяцы. Жизнь сестер превратилась в бесконечную войну отчетов и подозрений. Катя присылала фотографии чеков, которые она мастерски подделывала или брала у знакомых фармацевтов. Ольга часами изучала эти фотографии под лупой, пытаясь найти подвох. Их общение свелось к коротким, холодным фразам в мессенджерах.
— Почему в чеке на мясо стоит вчерашняя дата, а ты говоришь, что купила сегодня? — писала Ольга.
— Потому что я купила его вечером, а приготовила утром. Тебе не все равно? — отвечала Катя.
— Мне не все равно! Я плачу за свежесть!
— Тогда приезжай и покупай сама. Заодно и папу помоешь, а то он вчера опять сходил под себя три раза. Я, кстати, за это жду доплату.
Каждая такая переписка заканчивалась взаимными проклятиями. Сестры ненавидели друг друга так сильно, что эта ненависть стала их единственной жизненной энергией. Ольга осознавала, что она — заложница ситуации. Она не могла забрать отца, не могла перестать платить, и не могла доверять Кате. Она была вынуждена содержать сестру, которую презирала, ради отца, которого она бросила.
Катя же, несмотря на жесткий контроль, все равно умудрялась выкраивать деньги на свои маленькие радости. Она стала циничнее и злее. Теперь она даже не пыталась изображать любовь к отцу. Она выполняла необходимый минимум, как скучную и грязную работу, постоянно напоминая Ивану Петровичу, кому он обязан своим пребыванием дома, а не в приюте.
— Видишь, папа, — говорила она, ставя перед ним миску с кашей. — Оля опять прислала меньше, чем я просила. Сказала, что я слишком много трачу на электричество. Так что сегодня без фруктов. Скажи спасибо своей любимой старшей дочке.
Иван Петрович перестал плакать. Он просто существовал, запертый в этой атмосфере вражды и мелочного контроля. Он стал безмолвным зрителем в спектакле, где его собственные дети рвали друг друга на части из-за его пенсии и ее переводов. Он жил в тупике, из которого был только один выход, но этот выход все не наступал.
Ольга в Москве продолжала свою успешную жизнь. Она ходила в театры, летала в отпуска, покупала дорогую мебель. Но каждый раз, когда ей приходило уведомление о списании средств «на папу», ее лицо искажалось гримасой боли и отвращения. Она понимала, что она — часть этой гнилой системы. Она понимала, что она такая же участница этой сделки с совестью, как и Катя. Просто ее роль была более «чистой» и дорогой.
— Ты сегодня какая-то задумчивая, — говорил ей Артем за ужином в дорогом ресторане. — Опять из-за сестры?
— Да, — Ольга кивала, пригубив вино. — Она невыносима. Опять требует денег на какой-то специальный матрас.
— Переведи и забудь, — пожимал плечами муж. — Это цена нашего спокойствия, Оля. Не думай об этом. Давай лучше обсудим наш отпуск в Италии.
И Ольга обсуждала Италию. Она смеялась, выбирала отели, мерила новые купальники. А вечером, закрывшись в ванной, она открывала фотографии отца, которые присылала Катя. На этих фото Иван Петрович всегда выглядел одинаково — бледный, безучастный, с глазами, в которых застыла вечная осень.
Так они и жили. Одна сестра — в золотой клетке московского успеха, оплачивая свое спокойствие. Другая — в серой клетке провинциальной однушки, выжимая из этой ситуации максимум выгоды. И отец — запертый между ними, в атмосфере тихой ненависти и бесконечного вранья.
Иван Петрович прожил в этом аду еще три года. Он умер тихой дождливой ночью, когда Катя была в ночном клубе, а Ольга спала в своей роскошной спальне после очередного светского раута. Смерть отца не примирила сестер — напротив, она стала поводом для последней, самой грязной битвы за наследство, после которой они навсегда перестали общаться, вычеркнув друг друга из памяти как самое страшное воспоминание. Ольга до конца дней мучилась скрытым чувством вины, которое не могли заглушить никакие деньги, а Катя так и не смогла построить свою жизнь, промотав остатки наследства и оставшись в той же однушкЕ.