— Оля, ты даже не представляешь, каково это — просыпаться каждый день от того, что в комнате пахнет не свежим утром, а болезнью и медленным угасанием. Я сегодня в четыре утра вскочила, потому что папа начал задыхаться. Я металась по этой тесной однушке, не зная, за что хвататься — то ли давление мерить, то ли скорую вызывать. Наша участковая пришла, посмотрела на него как на пустое место, выписала рецепт на три тысячи и ушла. Сказала: «А чего вы хотите в его состоянии? Уход нужен». А кто этот уход обеспечит, кроме меня? Сиделка наша, Нина Ивановна, опять начала ныть, что папа слишком тяжелый. Говорит, спину сорвала, когда его в ванной мыла. Требует прибавку, иначе уйдет…
***
Голос сестры Кати в телефонной трубке дрожал, она мастерски выдерживала паузы, давая сестре возможность в полной мере проникнуться моментом.
— Господи, Катя... — на том конце провода, в шуме московского офиса, послышался судорожный вздох Ольги. — Что врачи сказали? Ты вызвала кого-нибудь?
— Какие врачи, Оля? — Катя горько усмехнулась, одновременно прикуривая тонкую сигарету и выпуская дым в сторону приоткрытой форточки. — Сиделка уйти грозится…
— Катенька, только не это! Пожалуйста, не давай ей уйти! — в голосе Ольги зазвучала настоящая паника. — Я все оплачу. Я сегодня же переведу тебе не пятьдесят, а шестьдесят тысяч. Слышишь? Только не оставляй его одного, и сама не надрывайся. Ты же у нас совсем прозрачная стала, на фотографиях одни глаза остались.
— Оля, деньги — это хорошо, спасибо тебе, конечно, — Катя стряхнула пепел в пустую банку из-под йогурта. — Но деньги не могут спину помассировать или ночью за руку подержать, когда ему страшно. Ты там, в своей Москве, на совещаниях сидишь, в рестораны ходишь, а я тут... между кроватью и раковиной. Иногда мне кажется, что я тоже парализована. Только я могу ходить, а толку? Дальше этой квартиры я все равно не бываю.
— Катя, мне так стыдно, — Ольга явно всхлипнула. — Я чувствую себя последней тварью. Ты там жизнь свою кладешь, а я просто откупаюсь. Но ты же знаешь, муж против, чтобы папа к нам... У нас квартира новая, ремонт, и он говорит, что в Москве это будет стоить миллионы — врачи, реабилитация. Он считает, что в родном городе папе спокойнее.
— Конечно, спокойнее, — протянула Катя, глядя на отца, который лежал в углу комнаты и бессмысленно смотрел в потолок. — Здесь же я есть. Удобная сестра Катя, на которую можно все свалить. Ты не переживай, Оль, я справлюсь. Судьба у меня такая, видимо. Ты там работай, строй карьеру, будь успешной. Кто-то же в нашей семье должен быть счастливым.
— Не говори так, пожалуйста! — взмолилась Ольга. — Ты — святой человек, Кать. Я вчера твой пост в социальной сети читала, где ты про бессонные ночи писала. У меня весь отдел плакал. Все говорят, что ты — ангел. Я горжусь тобой. Ты — настоящая героиня нашего времени.
— Ладно, Оля, пойду я. Папа зашевелился, надо его перевернуть, а то опять пролежни начнутся. И так все тело в мазях, живого места нет. Напиши, как деньги отправишь, мне за лекарствами бежать надо.
— Уже отправляю, Катя! Сразу, прямо сейчас! Целую тебя, родная. Держись там, ты — все, что у нас есть.
Катя нажала кнопку отбоя и равнодушно бросила телефон на диван. Вся ее «изможденность» исчезла мгновенно, сменившись выражением скуки и легкого раздражения. Она подошла к зеркалу в прихожей, поправила волосы и внимательно изучила свое лицо.
— Ну и актриса я, конечно, — прошептала она своему отражению. — Оскара мне, не меньше.
Она прошла в комнату, где лежал Иван Петрович. Отец был тихим. После второго инсульта он почти перестал издавать звуки, только иногда хрипло мычал, когда ему было совсем невмоготу. Его глаза, когда-то ясные и строгие, теперь напоминали два мутных зеркала, в которых отражалась вся его беспомощность.
— Что ты смотришь, папа? — холодно спросила Катя, даже не приближаясь к кровати. — Слышал, что Олька сказала? Я — ангел. Так что лежи и радуйся, что у тебя такая дочь.
Она достала из сумочки косметичку и начала наносить макияж. Через полчаса ей нужно было встретиться с подругой в центре, а перед этим — сделать «рабочий» контент для своих подписчиков. Катя знала, что ее блог — это не просто способ самовыражения, это ее страховка, ее способ манипуляции сестрой и общественным мнением.
— Так, давай-ка сделаем скорбное лицо, — пробормотала она, настраивая камеру смартфона.
Катя подошла к кровати отца, на которой белье не менялось уже несколько дней. Она не стала его поправлять — наоборот, слегка скомкала простыню, чтобы создать эффект «тяжелой ночи». Расставила на тумбочке пустые флаконы из-под дорогих лекарств, которые когда-то покупала Ольга, и присела на край кровати.
— Папа, поверни голову чуть левее, — скомандовала она. — Вот так. И не моргай.
Вспышка телефона озарила полутемную комнату. Катя сделала серию снимков, выбирая тот, где она выглядела максимально усталой, а отец — максимально беспомощным. Выбрав нужный кадр, она начала быстро набирать текст, покусывая губу от усердия.
«Сегодня был один из тех дней, когда хочется просто сесть на пол и выть. Папа почти не спал, боли усилились. Каждое его движение отдается в моем сердце. Многие спрашивают, как я справляюсь. Честно? Не знаю. Наверное, просто любовь дает силы. Когда ты видишь эти глаза, ты понимаешь, что не имеешь права сдаваться. Спасибо моей сестренке за помощь, хотя расстояние — это всегда тяжело. Но мы справляемся. Мы — семья. #сиделка #тяжелыйуход #папа #любовьнезнаетграниц #мояноша».
Она нажала «опубликовать» и довольно откинулась на спинку стула. Буквально через минуту посыпались первые лайки и комментарии. Катя с упоением читала слова поддержки, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от осознания собственной значимости.
«Катенька, вы просто чудо! Как папе повезло с вами!»
«Смотрю на вас и понимаю — мир еще не совсем прогнил, пока есть такие дочери».
«А где ваша сестра? Почему она не заберет его к себе? Несправедливо, что все на вас!»
Катя довольно хмыкнула, увидев последний комментарий. Она знала, что Ольга обязательно его заметит. Это был тонкий расчет — заставить сестру чувствовать себя виноватой еще сильнее, чтобы поток денег не иссякал.
— Ну что, папа, — Катя встала и начала собираться. — Пятьдесят плюс десять сверху — итого шестьдесят. Неплохо за одно утро, правда? На сиделку, говоришь? Ну, Нина Ивановна у нас женщина мифическая, ей деньги не нужны. А вот мне новые сапоги очень даже нужны. И косметика закончилась. Ты же хочешь, чтобы твоя дочка была красивой?
Отец издал невнятный хрип, его пальцы судорожно дернулись на одеяле.
— Ой, не начинай, — поморщилась Катя. — Покормила я тебя утром? Покормила. Сухой? Сухой. Лежи теперь, отдыхай. Приду вечером, проверю. Только не вздумай тут устроить бардак, мне некогда будет убираться.
Она накинула стильное пальто, купленное на «лекарства» прошлого месяца, и вышла из квартиры, аккуратно заперев дверь на два оборота. В подъезде пахло жареной луковицей и старыми газетами, но Катя этого не замечала. В ее голове уже крутились мысли о том, как она проведет этот день.
В это время Ольга в Москве сидела на важном совещании. Перед ней лежал план развития отдела на следующий квартал, но мысли ее были далеко. Она постоянно обновляла страницу Кати в соцсетях. Когда появился новый пост, Ольга едва не расплакалась прямо при коллегах.
— Ольга Владимировна, с вами все в порядке? — спросил начальник, заметив ее бледность.
— Да, простите, — Ольга быстро смахнула слезу. — Просто... у меня сестра в родном городе с больным отцом. Ей очень тяжело, я постоянно об этом думаю.
— Вы — удивительная семья, — мягко сказал начальник. — Мало кто сейчас так заботится о близких. Ваша сестра — просто героиня. Если вам нужно будет взять пару дней за свой счет — только скажите.
— Спасибо, — Ольга кивнула, но в глубине души знала, что никуда она не поедет.
Она боялась этой ответственности. Боялась запаха болезни, боялась беспомощности отца и того, что ей придется менять свою комфортную, налаженную жизнь на этот кошмар. Ей было гораздо проще перевести деньги. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят тысяч — это была цена ее спокойствия, цена ее чистой совести. И Катя это прекрасно понимала.
— Алло, Кать? — Ольга позвонила сестре, когда вышла с совещания. — Я все отправила. Проверь баланс.
— Пришли, Оля, — голос Кати снова стал тихим и уставшим. — Спасибо. Завтра же вызову врача из частной клиники, пусть посмотрит папу. И сиделке отдам за прошлую неделю. Она уже ворчать начала.
— Кать, ты только не экономь на себе, — добавила Ольга. — Купи себе хоть что-нибудь вкусное. Ты же совсем ничего не ешь, наверное.
— Какое там вкусное, Оль... — вздохнула Катя. — Кусок в горло не лезет, когда он так смотрит. Ладно, пойду я. Нужно еще успеть в аптеку, пока она не закрылась.
— Береги себя, — прошептала Ольга и положила трубку.
Катя, стоявшая в этот момент перед витриной дорогого магазина, довольно улыбнулась. Деньги упали на карту. Жизнь продолжалась. Она вошла в магазин, где ее уже ждала подруга.
— Ну что, ангел мой, — рассмеялась подруга, глядя на Катю. — Опять сестру развела на «особый уход»?
— Зачем ты так? — Катя приподняла бровь, рассматривая стильную сумку. — Это не развод, это компенсация. Ты представляешь, сколько стоит моя молодость, которую я трачу в этой однушке? Пятьдесят тысяч — это даже мало. Олька там в шоколаде, а я тут... сиделка поневоле.
— Но ты же сиделку не нанимаешь? — подруга подмигнула ей.
— А зачем? Я и сама справляюсь. Переодеть его раз в день не так уж сложно. А остальное время он спит. Зачем мне отдавать чужой бабе тридцать тысяч, когда я могу их потратить на себя? Папе все равно, кто ему кашу дает. А мне — нет.
— Ты циничная стерва, Катька, — восхищенно покачала головой подруга. — Но я тебе завидую. Умеешь ты устраиваться.
— Жизнь такая, — пожала плечами Катя. — Либо ты, либо тебя. Я выбрала — я.
Вечером Катя вернулась домой. В квартире было тихо и душно. Иван Петрович лежал в той же позе, в которой она его оставила. Его глаза были закрыты, но по лицу было видно, что он не спит.
— Ну что, папа, — Катя бросила пакеты с покупками на диван. — Смотри, какие я туфли купила. Тебе бы понравились. Мама всегда говорила, что у меня хороший вкус.
Она подошла к кровати и брезгливо поправила одеяло.
— Опять ты тут... — она вздохнула, заметив пятно на простыни. — Ладно, завтра поменяю. Сейчас сил нет. Я сегодня столько находилась, ты даже не представляешь. Спина просто отваливается.
Она достала телефон и сделала еще одно фото — на этот раз только своей руки, держащей руку отца.
«Даже в самые темные времена мы вместе. Спокойной ночи всем, кто верит в добро».
Ольга в Москве увидела это фото перед сном. Она прижала телефон к сердцу и долго смотрела в темноту спальни. Ей казалось, что она слышит дыхание отца и тихий шепот Кати.
— Спасибо тебе, сестренка, — прошептала Ольга. — Спасибо, что ты у нас есть.
А Катя в это время уже спала на своем диване, видя во сне новые коллекции и светлые залы торговых центров. Она знала, что завтра будет новый день, новая порция денег и новая роль в ее бесконечном спектакле. Роли были распределены, и каждого в этой истории все устраивало. Ольгу — ее святость через деньги, Катю — ее комфорт через обман. И только Иван Петрович, запертый в собственном теле, не имел права голоса в этой сделке.
В один из таких вечеров Катя сидела на кухне, пересчитывая оставшиеся деньги. Она прикинула, что до конца месяца ей хватит еще на пару походов в спа-салон. Ольга была стабильным источником дохода, и Катя не боялась, что этот источник иссякнет.
— Знаешь, папа, — сказала она, заходя в комнату. — Оля все-таки очень наивная. Она верит каждому моему слову. Ей так удобно. Она ведь не хочет сюда ехать, не хочет видеть, как ты... ну, какой ты стал. Ей проще верить в легенду о сестре-героине. И мне проще. Мы с ней нашли идеальный баланс.
Отец открыл глаза. В них стояли слезы. Он попытался что-то сказать, его горло издало клокочущий звук.
— Да-да, — отмахнулась Катя. — Я знаю. Тебе хочется внимания. Но у меня тоже есть своя жизнь. Ты же не хочешь, чтобы я завяла в этой квартире? Тебе же лучше, когда я в хорошем настроении. Так что терпи.
Она выключила свет в комнате отца, оставив его в полной темноте. Только слабый свет фонаря с улицы пробивался сквозь щели в шторах. Катя ушла к себе, включила ноутбук и начала выбирать отель для своей следующей поездки, которую она планировала оформить как «необходимый отдых для восстановления сил после стресса».
Она была уверена в своей безнаказанности. Вся ее жизнь превратилась в одну большую постановку, где декорации были гнилыми, но зрители — в лице Ольги и подписчиков — рукоплескали. Катя чувствовала себя режиссером собственной судьбы, и ее не пугало то, что этот фильм был основан на чужом страдании.
— Спи, папа, — прошептала она перед тем, как уснуть. — Завтра я напишу, что ты начал узнавать меня и улыбаться. Олька пришлет еще денег на радостях. Все будет хорошо.
***
— Ты... ты что здесь делаешь, Оля? Почему ты не предупредила? — Катя замерла в дверном проеме, ее пальцы, унизанные тонкими золотыми кольцами, судорожно сжали ручки глянцевых пакетов.
— Я приехала на день раньше. Хотела сделать сюрприз, — голос Ольги был лишен эмоций, он звучал как сухой шелест опавших листьев. — И я его получила, Катя. Я получила такой сюрприз, который не забуду до конца своих дней.
Ольга стояла посреди узкого коридора, не снимая пальто. В квартире стоял тяжелый, удушливый запах — смесь застоявшейся мочи, немытого человеческого тела и дешевого хлора, который лишь подчеркивал общую запущенность. Катя переступила с ноги на ногу, ее туфли на высоком каблуке нелепо цокнули по липкому линолеуму. В руках у нее покачивались пакеты с логотипами дорогих брендов, которые явно не вписывались в этот антураж нищеты и болезни.
— Оля, ну ты чего... Я просто выскочила буквально на полчаса в магазин, — Катя попыталась улыбнуться, но ее губы лишь нервно дрогнули. — Нина Ивановна, сиделка наша, она только что ушла, у нее там внук приболел, она отпросилась...
— Хватит врать, Катя! — Ольга сделала шаг навстречу сестре, и та невольно отшатнулась, задев плечом вешалку. — Я здесь уже три часа! Три часа я отмываю папу от того, в чем он лежал, кажется, несколько дней! Я проветрила комнату, но этот запах... он же впитался в стены! Где Нина Ивановна? Где те самые немецкие лекарства, на которые я перечисляла деньги последние полгода?
— Оля, успокойся, давай мы просто сядем и поговорим, — Катя попыталась пройти на кухню, но Ольга преградила ей путь.
— Нет, мы не будем садиться! — Ольга указала на пакеты в руках сестры. — Что в этих сумках? Это новые «витамины» для отца? Или это «специальное питание» из французского бутика?
Катя медленно опустила руки, пакеты с тихим шуршанием осели на пол. Она выпрямилась, и выражение виноватого испуга на ее лице внезапно сменилось холодной, почти вызывающей маской.
— Это одежда, Оля. Красивая одежда. И сумка. Тебе ли не знать, как дорого сейчас стоят приличные вещи.
— Одежда? — Ольга задохнулась от возмущения. — На те деньги, что я присылала на сиделку? Папа лежит в грязной постели, у него кожа серая от недоедания, а ты покупаешь себе брендовые шмотки? Катя, ты понимаешь, что это воровство? Ты воруешь у собственного беспомощного отца!
— Воровство? — Катя вскинула голову, ее глаза недобро сверкнули. — Ты называешь это воровством? А как ты назовешь то, что я последние два года заперта в этой клетке? Как ты назовешь то, что я не могу сходить в кино, не думая о том, что мне нужно возвращаться и менять памперсы? Ты там в своей Москве живешь полной жизнью, Оль. Ты ходишь по презентациям, ты спишь в чистой постели, ты не знаешь, каково это — просыпаться от хриплого мычания за стеной!
— Я присылаю деньги! — выкрикнула Ольга. — Пятьдесят тысяч каждый месяц! Плюс папина пенсия! Этого более чем достаточно, чтобы нанять лучшую сиделку, которая бы освободила тебя! Зачем ты врала, что Нина Ивановна работает?
— Потому что никакая сиделка не будет делать то, что делаю я! — Катя сорвалась на крик. — Они приходят, сидят в телефонах, кормят его какой-то баландой и уходят! Я решила, что справлюсь сама. А эти деньги... Да, я трачу их на себя! И я считаю, что имею на это полное право! Это моя компенсация, Оля! Слышишь? Компенсация за мою погубленную молодость!
— Твою молодость? — Ольга смотрела на сестру с нескрываемым ужасом. — Ты оцениваешь свою заботу об отце в пятьдесят тысяч в месяц? Ты превратила его болезнь в источник дохода?
— А ты думала, я здесь за бесплатно буду гнить? — Катя шагнула вперед, сокращая дистанцию. — Ты присылаешь деньги, чтобы откупиться от своей совести, Оля. Чтобы не чувствовать себя виноватой, когда улетаешь в очередной отпуск. Тебе удобно верить, что здесь все идеально. Тебе удобно платить и забывать. А я не могу забыть. Я здесь каждый день. И если я не куплю себе эту сумку, если я не схожу в ресторан и не почувствую себя хотя бы на час нормальным человеком, я просто выйду в окно!
— Катя, ты больна... — прошептала Ольга, прижимая ладонь к груди. — Полгода. Ты полгода не нанимала никого. Полгода папа лежит один, пока ты гуляешь по торговым центрам.
— Он не один, он спит! — огрызнулась Катя. — Ему все равно, кто рядом с ним. Он ничего не понимает!
— Он все понимает! — Ольга развернулась и пошла в комнату к отцу. — Зайди сюда! Посмотри ему в глаза!
Иван Петрович лежал на кровати, его голова была слегка повернута к двери. Когда вошли дочери, его глаза, полные невыразимой печали, медленно переместились на Катю. Он издал невнятный, клокочущий звук, похожий на попытку заговорить, и его сухая, похожая на птичью лапу рука дрогнула на одеяле.
— Видишь? — Ольга указала на отца. — Он плачет, Катя! Он все это время был один в этой тишине и грязи!
Катя даже не взглянула на кровать. Она осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди.
— Ну поплачет и перестанет. У него часто глаза слезятся, это возрастное. И вообще, Оля, не надо тут разыгрывать драму. Ты приехала, увидела, молодец. Теперь ты знаешь правду. И что дальше? Ты заберешь его к себе? В свою новую квартиру с дизайнерским ремонтом? На тридцатый этаж в Москва-Сити?
Ольга замолчала. Вопрос попал в самую больную точку. Она представила, как привезет отца в их стерильный, наполненный светом и дорогой техникой дом. Представила лицо своего мужа, который даже на визит тещи реагировал с трудом.
— Я... я что-нибудь придумаю, — неуверенно произнесла она. — Но так оставлять нельзя. Ты же просто убиваешь его своим равнодушием.
— Равнодушием? — Катя горько усмехнулась. — Я его кормлю, Оля. Я его мою, когда у меня есть силы. А то, что в квартире пахнет... ну извини, это не парфюмерный магазин. Ты поживи здесь неделю, я посмотрю на твой идеальный порядок.
— Где лекарства? — Ольга подошла к тумбочке и начала открывать ящики. — Я просила купить «Церебролизин», немецкий препарат. Где чеки? Где коробки?
Катя молчала, глядя в окно.
— Здесь только самый дешевый аспирин и какие-то сомнительные капли, — Ольга обернулась, ее голос дрожал от ярости. — Ты даже на лекарствах экономила? На том, что может облегчить его состояние?
— Эти немецкие лекарства стоят как крыло самолета, а эффект от них нулевой, — холодно ответила Катя. — Врач сказал, что в его возрасте это уже просто поддержка плацебо. Так какая разница, что он пьет? Ему не станет лучше, Оля. Никогда. Он овощ. И ты это знаешь не хуже меня.
— Как ты можешь так говорить? Это твой отец!
— Это человек, который сломал мне жизнь! — выкрикнула Катя. — Если бы он не заболел, я бы сейчас была в Питере, я бы работала, у меня была бы семья! А теперь я — профессиональная подтиралка задниц! И ты смеешь меня судить? Ты, которая видит его раз в полгода по видеосвязи, когда я специально причесываю его и подкладываю чистые подушки под голову?
Ольга опустилась на стул, закрыв лицо руками. Перед глазами стояли те самые посты из соцсетей: Катя с усталым, но благородным лицом, слова о любви и подвиге, сотни комментариев от сочувствующих людей. Все это было декорацией. Масштабной, продуманной декорацией, за которой скрывалось гнилое нутро их семейной трагедии.
— Зачем ты вела этот блог? — тихо спросила Ольга. — Зачем врала всем этим людям?
— Чтобы не сойти с ума, — Катя подошла к зеркалу и начала поправлять макияж, который слегка размазался от крика. — Мне нужно было чувствовать себя важной. Мне нужно было, чтобы меня жалели. И это работало, Оля. Даже ты на это купилась. Ты ведь чувствовала себя такой причастной к моему «подвигу», когда переводила деньги? Тебе это льстило. Мы обе играли в эту игру. Просто я играла на передовой, а ты — в штабе.
— Я верила тебе, — Ольга подняла голову. Ее глаза были красными от слез. — Я искренне верила, что ты любишь его.
— Я люблю его, — Катя обернулась, и в ее голосе вдруг прорезалась странная, пугающая нежность. — По-своему. Он мой отец, другого у меня нет. Но я не обязана приносить себя в жертву без остатка. Если эти деньги помогают мне чувствовать себя живой, значит, это правильные деньги. И папа... он бы сам так захотел, если бы мог говорить. Он всегда хотел для меня лучшего.
— Он бы не хотел лежать в собственных испражнениях, пока ты выбираешь себе помаду! — Ольга вскочила. — Катя, это предел. Я забираю карточку. Прямо сейчас.
— Попробуй, — Катя сузила глаза. — Карточка у меня. И все пароли тоже. И папа прописан здесь, в этой квартире. Ты ничего не сможешь сделать без долгой судебной волокиты. Ты ведь не хочешь скандала, правда? Что скажут твои коллеги, когда узнают, в каких условиях живет твой отец, пока ты строишь из себя столичную штучку?
— Ты мне угрожаешь?
— Я просто объясняю правила, — Катя подошла к шкафу и начала вешать свои новые покупки. — Ты сейчас успокоишься. Мы поужинаем. Ты побудешь здесь два дня, как и планировала. А потом уедешь в свою прекрасную Москву. И все вернется на свои места. Ты будешь присылать деньги, а я буду присматривать за папой. Так, как я считаю нужным.
— Нет, — Ольга покачала головой. — На этот раз так не будет. Я найду настоящую сиделку. Я сама ее найму и буду проверять ее работу через видеокамеры.
— Видеокамеры в моей квартире? — Катя рассмеялась, и этот смех был полон презрения. — Ты совсем забыла, кто здесь хозяйка. Это моя территория, Оля. И если ты попробуешь установить здесь свои порядки, я просто перестану открывать дверь. И сиделке твоей, и тебе. Папа будет здесь один, совсем один. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы он умер в одиночестве, просто чтобы доказать свою правоту?
Ольга почувствовала, как в комнате стало невыносимо тесно. Стены словно сжимались, а запах болезни становился все резче. Она посмотрела на отца — он снова закрыл глаза, словно пытался отгородиться от этого разговора, от ненависти, которая буквально искрила между его дочерьми.
— Катя, как ты стала такой? — прошептала Ольга. — Мы же были близкими людьми. Мы же вместе в детстве...
— В детстве папа любил тебя больше, — перебила ее Катя. — Он всегда выделял тебя. «Оленька — наша гордость, Оленька — умница». А я всегда была на вторых ролях. И вот ирония судьбы: «умница» уехала, а «вторая роль» осталась разгребать последствия его старости. Теперь я здесь главная. Теперь от меня зависит, как долго он проживет и в каких условиях. И от тебя тоже, Оля. Твои деньги — это цена его спокойствия. Хочешь, чтобы ему было лучше? Присылай больше. Присылай столько, чтобы мне хватало и на него, и на мои «компенсации». Тогда, может быть, я буду добрее.
Ольга смотрела на сестру и видела в ней незнакомого, страшного человека. Это была не та Катя, которая плакала в трубку неделю назад. Это был холодный, расчетливый делец, который научился конвертировать чужое горе в личный комфорт.
— Я не могу поверить, что ты это говоришь, — Ольга подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. — Ты ведь понимаешь, что это конец? После этого дня мы никогда не будем прежними.
— Мы и так никогда не были прежними, Оль. Мы просто притворялись. Весь этот цирк с письмами, постами и сочувствием был нужен только тебе. Мне нужны были только ресурсы. Теперь маски сброшены. Так даже легче, не находишь? Больше не нужно изображать скорбь.
— Я не уеду завтра, — твердо произнесла Ольга, не оборачиваясь. — Я останусь здесь на неделю. Я приведу эту квартиру в порядок. Я вызову нормальных врачей. И я найду способ контролировать расходы.
— Оставайся, — пожала плечами Катя. — Помой пол, поменяй белье. Попробуй хотя бы три дня провести по графику «покормить-помыть-повернуть». Посмотрим, на сколько тебя хватит, столичная неженка. Через три дня ты сама взмолишься, чтобы я вернулась к своим обязанностям.
Катя прошла на кухню, насвистывая какой-то легкомысленный мотив. Было слышно, как она гремит посудой, как наливает себе вино. Ольга осталась в комнате с отцом. Она подошла к его кровати, взяла его холодную, костлявую руку в свои ладони.
— Папа, прости меня, — прошептала она, и слезы снова брызнули из глаз. — Я не знала. Я правда не знала, что все так.
Иван Петрович открыл один глаз. В его взгляде не было обиды или гнева. Там была только бесконечная, черная усталость человека, который стал заложником в войне собственных детей. Он едва заметно сжал пальцы Ольги — это было все, на что он был способен.
В этот вечер в маленькой однушке не было слышно смеха или добрых слов. Две сестры находились в разных комнатах, разделенные пропастью из лжи, жадности и взаимных упреков. Ольга лихорадочно искала в телефоне контакты частных клиник, а Катя примеряла перед зеркалом новое платье, купленное на деньги, которые должны были пойти на «немецкие лекарства».
Случайный визит разрушил идеальную картинку, но он не изменил реальности. Реальность по-прежнему пахла запустением, она по-прежнему мычала в углу комнаты и плакала по ночам. Ольга осознала, что ее «спасение» отца через денежные переводы было лишь иллюзией, а Катя поняла, что ее тайна раскрыта, но это лишь дало ей больше власти.
— Знаешь, Оля, — крикнула Катя из кухни, — в твоем шкафу в прихожей я нашла твой старый парфюм. Он уже просрочен, как и твои представления о морали. Здесь выживают, а не живут. Запомни это, пока будешь драить тут полы.
Ольга не ответила. Она смотрела на отца, который теперь казался ей маленьким ребенком, брошенным в лесу. Она понимала, что эта неделя будет самой длинной в ее жизни. Но она еще не знала, что настоящая битва — битва за банковскую карточку и за право называть себя дочерью — только начинается.