Зал номер 600. Дворец правосудия, Нюрнберг, март 1946 года.
Высокий человек в советском мундире поднимается со своего места. Ему тридцать восемь лет. По меркам международного трибунала – почти мальчишка. Напротив, за барьером, сидит Герман Геринг – бывший рейхсмаршал, второй человек в Третьем рейхе, который уже несколько месяцев ведёт себя так, будто это не его судят, а он председательствует.
Советский прокурор раскрывает папку.
И начинается допрос, о котором американские газеты напишут такое, что в Москве не поверят.
Романа Руденко назначили главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе осенью 1945 года. Выбор был неочевидным. Руденко не владел иностранными языками, не имел международного опыта и не был известен за пределами Советского Союза.
Но у него было кое-что другое. Несколько лет он работал прокурором Украинской ССР и занимался расследованием преступлений нацистов на оккупированных территориях. Бабий Яр, Харьков, Львов – Руденко знал, что стояло за сухими строчками обвинительных документов. Он видел рвы. Он разговаривал с выжившими.
Когда 20 ноября 1945 года в зале 600 Дворца правосудия открылся процесс, мир увидел четырёх главных обвинителей от четырёх держав-победительниц. Американец Роберт Джексон – блестящий юрист, член Верховного суда. Британец Хартли Шоукросс – утончённый оратор. Француз Франсуа де Ментон – профессор права.
А от Советского Союза – Руденко. Человек, который выглядел среди них, по выражению одного корреспондента, 'как боевой офицер среди адвокатов'.
Но первые месяцы процесса прошли относительно спокойно для советской делегации. Обвинение представляли по очереди, и советская часть шла последней. Руденко ждал.
Вы думаете, это было просто ожидание?
8 февраля 1946 года Руденко вышел к трибуне и произнёс свою обвинительную речь. Она длилась несколько часов. Ни одной лишней эмоции. Факты, документы, цифры. Сожжённые деревни. Расстрелянные мирные жители. Миллионы угнанных на принудительные работы.
Американские журналисты, привыкшие к эффектному стилю Джексона, поначалу были разочарованы. Один корреспондент назвал речь Руденко 'тяжёлой, как советский танк'. Но тут же добавил: 'И столь же неостановимой'.
Подсудимые заметно напряглись. Впервые за несколько месяцев в зале повисла настоящая тишина – не вежливая, а тяжёлая.
Но настоящий перелом случился позже.
Главной проблемой трибунала был Геринг. Бывший рейхсмаршал превратил скамью подсудимых в собственную сцену. Он усмехался, комментировал показания, перебивал свидетелей.
Когда Джексон попытался провести его перекрёстный допрос, произошла катастрофа – Геринг фактически переиграл американского обвинителя. Он уходил от прямых ответов, произносил длинные речи, навязывал свою версию событий.
Джексон потерял самообладание. Он обращался к судьям с просьбой заставить подсудимого отвечать конкретно. Американская пресса была в ужасе. 'Геринг побеждает', – писали газеты.
И вот после этого провала к трибуне вышел Руденко.
18 марта 1946 года. Допрос Геринга советским обвинителем.
Руденко не стал играть по правилам рейхсмаршала. Когда Геринг попытался уйти в длинный монолог, советский прокурор оборвал его:
– Я задал вам конкретный вопрос. Отвечайте: да или нет.
Геринг начал было объяснять контекст. Руденко повернулся к судьям:
– Прошу трибунал обязать подсудимого отвечать на поставленные вопросы.
И судьи поддержали. Геринг впервые за весь процесс оказался в ситуации, где он не контролировал разговор.
Руденко давил методично. Документ за документом. Приказ за приказом. Подпись Геринга под директивой об использовании принудительного труда. Подпись Геринга под протоколами об экономическом разграблении оккупированных территорий.
– Вы подписывали этот документ? – Нужно учитывать обстоятельства... – Вы подписывали этот документ? Да или нет?
Зал наблюдал за тем, как человек, считавший себя хозяином процесса, постепенно теряет почву под ногами.
Именно после этого допроса в американской прессе появились первые восторженные отзывы о советском обвинителе. Но характер этих отзывов оказался таким, что в Москве, прочитав их, наверняка поморщились бы.
Американские журналисты описывали Руденко в категориях, понятных своему читателю. И категории эти были далеки от юридических.
'Русский прокурор допрашивал Геринга так, будто собирался достать пистолет и пристрелить его прямо в зале суда', – написал один из корреспондентов. Другой сравнил Руденко с боксёром, который 'не танцует вокруг противника, а бьёт в корпус, пока тот не упадёт'. Третий назвал его 'прокурором-танком'.
В этих описаниях была и неподдельная симпатия, и характерный стереотип. Американцы видели в Руденко не столько юриста, сколько воплощение советской военной машины – прямолинейной, грубоватой, но эффективной. Там, где Джексон пытался быть изящным и проиграл, русский взял напором – и победил.
При этом те же журналисты отмечали деталь, которая плохо вписывалась в образ 'прокурора с пистолетом'. Руденко был педантично точен в документах. Он не выдумывал обвинений, не повышал голоса, не прибегал к риторическим трюкам. Каждый его вопрос опирался на конкретный документ с конкретной подписью.
'Он не произносил пламенных речей, – писал корреспондент одной нью-йоркской газеты. – Он просто клал перед Герингом бумагу за бумагой. И это было страшнее любой речи'.
Сам Геринг, по воспоминаниям тюремного психолога Густава Гилберта, после допроса Руденко был заметно подавлен. Если с Джексоном он чувствовал себя участником дебатов, то с советским прокурором – подсудимым.
1 октября 1946 года трибунал огласил приговор. Двенадцать подсудимых были приговорены к смерти через повешение. Геринг оказался среди них, но казни избежал – покончил с собой в камере накануне исполнения приговора, раздавив капсулу с цианидом.
Процесс длился почти одиннадцать месяцев. Четыре обвинителя от четырёх стран. Тысячи документов. Сотни свидетелей.
Руденко после Нюрнберга вернулся в Советский Союз и провёл на посту Генерального прокурора двадцать восемь лет – с 1953-го по 1981-й. Это был рекорд, не побитый до сих пор. Но в мировую историю он вошёл не генеральным прокурором.
Он вошёл тем самым человеком, который 'выглядел так, будто собирался пристрелить Геринга'. Человеком, который допрашивал нацистских преступников не красноречием, а фактами. И которого американская пресса, при всей своей настороженности к Советскому Союзу, уважала – пусть и на свой манер.
История с 'пистолетом', конечно, была журналистской метафорой. Но она точно передавала впечатление, которое Руденко произвёл на зал. Он не играл в суд. Он судил.