В это воскресенье телефон молчал до восьми. Три месяца я просыпалась по воскресеньям раньше семи и лежала с открытыми глазами, ждала. Три месяца звонок приходил между семью и половиной восьмого. Ровно. Как по расписанию.
Сегодня — тишина. Уже без пятнадцати восемь, а у меня второй кофе и полчаса тишины в пустой кухне.
Я смотрела на Костю — он спал, лицом к стене, как обычно. Разведённые тапки у его тумбочки. Зарядник, примотанный синей изолентой, второй год примотанный — ещё в прошлом октябре должны были купить новый, забыли. Восемь лет мне смотреть на эти тапки и на эту изоленту, а я до сих пор замечаю.
Хороший знак, сказала я себе. Может, в этот раз обойдётся.
Телефон зазвонил в восемь ноль две.
Тамара Петровна никогда не здоровается первой. Это не грубость — это стиль. Звонок — и сразу по делу. Как телеграмма, только голосовая.
— Костик дома? — спросила она.
— Спит ещё.
— Разбуди. У меня труба потекла на кухне, я тряпками заткнула, но это ненадолго.
Я посмотрела на часы. Восемь ноль три.
— Я передам, — сказала я.
— Нина, ну ты сама скажи. Он же не встанет, если ты не скажешь.
В этом она права. Костя не встаёт ни от чего, кроме моего голоса. Это я выяснила на третий год совместной жизни. Тамара Петровна выяснила лет на двадцать раньше и решила — значит, это мои обязанности, будить. Как диспетчер: сигнал принят, команда передана. Я, собственно, и работаю диспетчером — на «Рязаньтрансе», смена через смену. Так что, видимо, это моя природа.
Я поднялась. Потрясла Костю за плечо.
— Мама звонит. Труба течёт.
Он открыл один глаз. Потом второй. Посмотрел на меня с тем выражением, которое я давно научилась читать: сейчас начнётся.
— Нин, мне только съездить и посмотреть. Я быстро.
Быстро. Слово, которое в нашем доме означает половину дня.
Три месяца назад, в первое из этих воскресений, я ещё верила в «быстро».
Позвонила Тамара Петровна в половину восьмого — антенна на крыше «не берёт с пятницы, а новости хочется смотреть, не через телефон же». Костя сказал: «Нин, там полчаса максимум, я туда-обратно». Я сказала «хорошо». Он уехал в десять, вернулся в шесть. Между этим был обед у матери, потом разговор о каком-то дальнем родственнике, потом Тамара Петровна нашла в шкафу коробку со старыми фотографиями и надо же было их разобрать именно сейчас, раз Костя здесь. Домой он приехал с пирогами и немного виноватый.
— Там фотографии были, — объяснил он, ставя пироги на стол.
— Да, — сказала я.
— Ты не в обиде?
— Нет.
Это тоже была ошибка.
Второе воскресенье — карниз в спальне. «Отошёл от стены, может упасть, а у неё книги стоят прямо под ним». Костя уехал в девять, приехал в пять. Снова пироги, снова немного виноватый. На этот раз я спросила: «Там долго с карнизом было?»
— Ну… нет, — сказал он. — Просто мама рассказывала про соседей. Там история интересная.
История про соседей. Четыре часа.
Я поняла тогда: дело не в антенне и не в карнизе. Дело в том, что по воскресеньям у Кости есть свободное время — и мама знает, что в это время он дома. И у неё всегда найдётся что-нибудь, для чего нужны руки или просто присутствие. Потому что шестьдесят два года и трёхкомнатная квартира с девяностого года — это бесконечный список поводов.
Сегодня третье. Труба на кухне.
В девять он уехал. Поцеловал меня в щёку — сухо, привычно. Сказал: «Обед без меня, не жди, мама, наверное, покормит». Взял инструментарий. Хлопнул дверью.
Я вернулась на кухню.
Мы с Костей три недели назад затеяли ремонт в коридоре. Не большой — перестелить линолеум, перекрасить стены, поменять плинтуса. Всё куплено, всё лежит в стопке у двери. По плану это воскресенье — работаем вдвоём, Костя обещал.
Обещал он в среду. Тамара Петровна позвонила в воскресенье в восемь ноль две.
Я встала перед рулоном линолеума. Рулон тяжёлый — килограммов двадцать, я прикидывала. Одной не раскатать. Не потому что нельзя физически — потому что надо прижать один конец, пока разворачиваешь другой. Нужен второй человек. Или хотя бы второй человек, который готов в принципе присутствовать.
— Ну и ладно, — сказала я вслух.
Никто не ответил.
Я сделала третий кофе и позвонила Аллке.
Аллка — старшая сестра, живёт через три остановки, разведена семь лет. С тех пор, как она сама говорит, «стала лучше понимать людей». Про Тамару Петровну и Костю она знает всё, что я рассказывала за восемь лет. Немного — я не люблю жаловаться. Но Аллка умеет задавать вопросы.
— Опять уехал? — сказала она, ещё не дослушав.
— Труба потекла.
— Нин. Это третье воскресенье подряд.
— Знаю.
— Первый раз — антенна. Второй — карниз. Теперь труба.
— Алл, у неё правда потекла.
— Может и правда. А может, Тамара Петровна просто знает, что воскресенье — твой единственный выходной. И находит трубу именно в воскресенье.
Я молчала. За окном начинался дождь — мелкий, почти невидимый, такой, который не поймёшь есть он или нет, пока не выйдешь.
— Нин, ты когда-нибудь говорила ему «нет»? — спросила Алла.
— Ему — говорила.
— А ей?
Я поставила кружку.
— Ему говорить бесполезно, если не сказано ей, — сказала Алла. — Он едет не потому, что хочет. Он едет потому, что она просит. Это разные вещи.
— Я знаю.
— Ну и?
— Алл, не сейчас.
— Ладно, — сказала она. — Как линолеум?
— Лежит в рулоне.
— Хочешь — приеду, помогу.
— Не надо. Сама.
Я повесила трубку и посмотрела на рулон. Сама — это я сейчас так сказала. На самом деле рулон без второго человека не раскатать. Но я не хотела, чтобы Аллка видела, как я стою в пустом коридоре в воскресенье утром и жду, когда закончится чужая труба.
Я могла сказать «нет» Косте, когда он стоял в дверях с ключами. Мог бы быть другой разговор. Я смотрела на него и видела, что он уже решил, что уже мысленно в машине. И сказала: «Езжай, я справлюсь».
Это была ошибка. Я знала это уже, пока говорила.
К одиннадцати я сдвинула рулон в угол, зашкурила три метра стены и покрасила плинтусный угол у входной двери. Потом поняла, что дальше одной не продвинуться, и остановилась.
Костя прислал сообщение в одиннадцать сорок: «Мама говорит, оставайся на обед, у неё суп».
Я читала это сообщение и думала про суп.
Тамара Петровна варит борщ каждое воскресенье. Свекла своя, морковь своя, поджарка на сале. Костя возвращается после него немного виноватым и немного сытым — и это, видимо, ровно то состояние, которое она считает правильным для женатого сына. Виноватый — значит, должен. Сытый — значит, уже заплатил. Удобная система. Работает восемь лет без перебоев.
Я написала обратно: «Хорошо».
Потом смотрела на своё «хорошо» секунд десять.
За восемь лет я написала это слово, наверное, тысячи раз. После «мама просит то», после «мама говорит это», после «мама хочет чтобы мы приехали», «мама не понимает, почему ты не можешь», «мама обидится, если не позвонишь». Восемь лет «хорошо».
Я открыла приложение банка.
Неделю назад Тамара Петровна позвонила не Косте, а мне напрямую. Это случается редко — обычно она предпочитает сына, как проводник сигнала. Но на этот раз позвонила сама.
— Нина, — сказала она, — я хотела спросить. У вас же есть накопления какие-то?
— Есть немного, — сказала я.
— Костя говорил, вы на диван копите.
— На диван и на ремонт.
— Вот. Я подумала — может, мне поможете? Я хочу поменять окна, там одно совсем рассохлось, зимой дует страшно. Две рамы в зале и одна на кухне — примерно восемьдесят тысяч, если брать приличные. У меня пенсия двенадцать, сама не накоплю. Если скинетесь, хотя бы на половину — сорок тысяч — буду очень благодарна. Костик одобрил эту идею.
Я помолчала.
Костик одобрил — это значит, разговор с Костей уже был. До того, как со мной. Это я знаю давно: сначала она говорит с ним, получает «ну наверное», интерпретирует это как «да», потом звонит мне оформить.
— Тамара Петровна, — сказала я, — у нас деньги отложены под конкретные нужды. Дать часть сейчас — значит или отложить ремонт, или взять в долг.
— Ну Нина, это же не посторонний человек. Это семья.
— Я понимаю.
— Костик вот сказал — можно найти.
— Костик скажет мне сам, — сказала я. — Когда мы вдвоём поговорим.
Она помолчала. Потом: «Ну ладно» — и повесила трубку. Вечером Костя пришёл немного виноватый — ещё до борща. Поужинали, я не заводила разговор. Он тоже. Потом спросил как бы между делом: «Мама тебе звонила?»
— Звонила, — сказала я.
— И?
— Я сказала, что это наш общий разговор, не её и мой отдельный.
Он кивнул. Переложил вилку с места на место. Больше не спрашивал.
Это было неделю назад. Окна мы не обсуждали — ни в тот вечер, ни после. Тема повисла где-то в воздухе нашей кухни. Из общего счёта Костя через три дня потратил шесть тысяч. На что — не сказал. Я не спросила. Ждала, что скажет сам.
Не сказал.
Я спросила один раз — вечером, когда мы ужинали. Спросила спокойно, не как претензию: «Костя, ты снял шесть тысяч со счёта, на что?» Он пожал плечами, потом сказал «ну на всякое, там по мелочи» и перевёл тему на работу — рассказал, что у них в сервисе поменяли поставщика запчастей. История была длинная и ни к чему не ведущая. Я слушала. Про шесть тысяч он больше не вернулся.
Я листала приложение банка.
На счёте было восемьдесят шесть тысяч. На ремонт я три недели назад потратила из своей части — линолеум, краска, плинтуса, двадцать две тысячи. Из общего не трогала. А Костины шесть тысяч непонятно куда — трогал. Без разговора.
Я нашла кнопку «Открыть счёт». Нажала. Выбрала накопительный, только на одно имя. Без карты.
Счёт открылся за две минуты. Нулевой баланс, только моё имя, только мой номер телефона.
Потом я нажала «Перевод» и перевела сорок три тысячи со старого счёта на новый. Ровно половину. Ни меньше, ни больше. Ровно половину — потому что это была моя половина. Я её зарабатывала пятнадцать месяцев, и ещё немного добавляла, когда оставалось от зарплаты.
Моя арифметика. Честная.
Квитанция о переводе пришла на почту. Я смотрела на цифру.
Это было в половину третьего.
Костя приехал в три сорок.
Виноватый и сытый — точно по прогнозу.
— Нин, там оказалось сложнее, — сказал он с порога. — Не просто кран, там сгон разошёлся, пришлось ехать за резьбой, а потом мама говорит — обед уже готов, ну что я, уйду что ли...
— Зашёл в коридор? — перебила я.
Он зашёл. Посмотрел на зашкуренную стену. На сдвинутый рулон. На покрашенный угол у двери.
— Ты одна всё?
— Что успела.
— Нин, ну прости. Я же не мог оставить её одну с этой трубой.
— Да, — сказала я. — Не мог.
Он немного постоял. Потом взял шпатель — сам, без напоминания.
— Давай сейчас закончим. Раскатаем линолеум пока светло.
— Давай, — сказала я.
Мы раскатывали до шести. Почти молча. Я держала один конец, он разворачивал другой, потом вместе прижимали плинтусом — у окна, у стены, по всему периметру. Работа несложная, если вдвоём. Если вдвоём — вообще много что несложно.
Костя несколько раз пытался заговорить — про трубу, про то, что «мама очень благодарна», про то, что «в следующий раз точно раньше». Я слушала, кивала, помогала прижимать плинтус. Не потому, что мне нечего было сказать. Просто сегодня разговор будет — но не сейчас. Сегодня был только первый шаг.
Под вечер линолеум лежал. Ровно, без пузырей.
Костя сказал: «Хорошо получилось», — и пошёл мыть руки. Я сидела на полу у стены, смотрела на новый пол в коридоре. Дождь за окном всё шёл — тот же мелкий, почти невидимый.
Мне позвонила Алла.
— Ну как?
— Постелили.
— Сам раскатывал?
— В три сорок приехал. Вместе.
— Нин. — Пауза. — И что теперь?
Я потёрла ладони — они немного горели от работы.
— Алл, я сегодня открыла счёт. Личный.
Тишина. Хорошая такая тишина — когда человек на другом конце провода не спешит с реакцией.
— Молодец, — сказала она наконец. Просто. Без вопросов.
— Сорок три тысячи перевела.
— Молодец.
— Это не значит ничего конкретного, — сказала я. — Я не знаю, что дальше. Может, ничего и не будет дальше.
— Это значит, — сказала Алла, — что ты перестала держать всё на одном счёте.
Из кухни шумела вода — Костя мыл руки долго, как обычно. В коридоре пах новый линолеум, слегка — краской от плинтуса.
Тамара Петровна больше в этот день не звонила. Труба, видимо, была починена — или отложена до следующего воскресенья.
Я убрала телефон в карман.
Сорок три тысячи рублей. Только моё имя в реквизитах.
Никакого борща.
Потом я ещё долго сидела на полу.
Не потому, что устала — хотя устала тоже. Просто хотелось додержать момент, пока Костя не вышел с кухни и не начал что-то говорить про ужин или про завтра. Хотелось побыть в тишине нового пола и в запахе свежей краски, пока это всё ещё только моё — сделанное своими руками, пока муж был у матери.
Восемь лет я привыкала к тому, что Тамара Петровна будет звонить по воскресеньям. Не сразу — первые три года она звонила редко и всегда по делу. Потом дело появлялось каждые две-три недели. Потом каждые выходные. Потом — вот так.
Я не злилась на неё. Она искренне считает, что сын должен быть рядом, когда нужен. А когда он нужен — решает она. Это её устройство мира, и за шестьдесят два года оно не поменялось ни разу. Менять его теперь, через восемь лет, объяснениями и разговорами — я давно перестала считать реалистичным.
Менять надо другое.
Я открыла телефон и ещё раз посмотрела на баланс нового счёта. Сорок три тысячи рублей. Это три месяца моей части. Это ремонт в коридоре плюс немного сверху. Это не много и не мало — это ровно половина того, что было общим, и что на самом деле было моим.
Завтра надо будет поговорить с Костей. Не про счёт — про воскресенья. Про то, что следующее воскресенье у нас уже расписано: мы докрасим стены и поедем выбирать диван. Потому что диван — это тоже было в плане, и в плане он стоял первым ещё до трубы, до карниза и до антенны.
Это будет неудобный разговор. Может, он скажет «мама в обиде будет». Может, скажет «ну она же одна». Может, встанет и пойдёт на кухню налить воды, и вернётся через пять минут и спросит «ну что ты хочешь от меня».
Я уже придумала, что отвечу. Примерно.
Из кухни послышался голос Кости: «Нин, есть что-нибудь к чаю?»
— Посмотри в шкафу, — крикнула я. — Там печенье было.
Я встала с пола. Подошла к окну — дождь к вечеру почти перестал, только изредка капало с карниза. Во дворе горел один фонарь из трёх — два перегорели, никто не чинит.
Сорок три тысячи рублей. Только моё имя.
Завтра — разговор.
Сегодня — просто тишина и новый пол.
