Я перевела сто двадцать тысяч рублей на счет ритуального агентства, даже не дочитав до конца пункты электронного договора. Экран телефона погас, отразив мое совершенно спокойное лицо. Никаких слез не было. Была только тупая, тягучая усталость и желание поскорее закрыть этот вопрос, как закрывают скучный рабочий проект, доставшийся от уволившегося коллеги.
Мать умерла во вторник, в своей двухкомнатной хрущевке, где никогда не было лифта, зато всегда пахло сырой штукатуркой и чужой, непонятной мне жизнью. Мне позвонила соседка. Я отпросилась с работы, приехала, механически выслушала врачей скорой, подписала какие-то бумаги и осталась одна в пустой квартире.
Двадцать пять лет я жила с уверенностью, что абсолютно ей не нужна. Она отдала меня бабушке Валентине, когда мне исполнилось семь. Просто привезла с одним рюкзаком, в котором лежали колготки, пара футболок и пенал, поцеловала в макушку и уехала на скрипучем автобусе. «Я так решила, Поля. Тебе здесь будет лучше», — сказала она тогда, не глядя мне в глаза.
Четырнадцать раз. Ровно столько она приезжала ко мне на дни рождения за все эти годы. Появлялась на пару часов, привозила дешевые китайские игрушки или конфеты из «Пятерочки», неловко сидела на краешке стула в бабушкиной кухне, пила чай и постоянно смотрела на часы. А потом исчезала еще на год. Бабушка поджимала губы, убирала недопитую чашку в раковину и говорила, что у матери «своя жизнь» и «непутевая голова». Я росла, училась, выходила замуж, меняла работы — и все это время аккуратно складировала внутри себя глухую, забетонированную обиду.
Я сняла черное пальто, бросила его на продавленный диван в гостиной и открыла нижний ящик старого советского комода. Муж просил найти документы на квартиру, чтобы понять, как действовать дальше. Я запустила руки в стопку застиранного постельного белья. Под наволочками пальцы нащупали плотный картон. Я потянула его на себя и достала серую канцелярскую папку с тесемками.
На кухне звякнули ключи — входную дверь я забыла запереть, и в прихожую тяжело ввалилась соседка тетя Галя, та самая, что нашла мать утром. Она принесла в эмалированной кастрюльке горячий борщ. Поставила на плиту, тяжело вздохнула, вытирая руки о передник.
— Полин, ты бы поела, — сказала она, глядя на меня с той специфической жалостью, которую обычно берегут для сирот. — С утра маковой росинки во рту не было.
— Спасибо, Галина Васильевна. Я потом.
— Ох, Лена, Лена… — соседка опустилась на табуретку, качнув головой. — Ведь молодая еще баба была. Пятьдесят шесть всего. Жить да жить. Она ведь тебя очень любила, Полечка. Все уши прожужжала, какая ты у нее красавица выросла, как в институт сама поступила.
Я усмехнулась, прислонившись к дверному косяку. Внутри снова начала подниматься знакомая колючая волна раздражения. Любила? Любовь — это когда ты забираешь ребенка из школы, когда лечишь ему разбитые коленки, когда знаешь, на что у него аллергия.
— Галина Васильевна, давайте не будем, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Мы обе знаем, что я была ей не нужна. У нее были дела поважнее.
— Зря ты так, — соседка нахмурилась, перебирая бахрому на скатерти. — Она просто… пуганая была какая-то всю жизнь. Как зверушка. Все оглядывалась. Ты не помнишь, маленькая была, а я-то помню, какой она сюда приехала. Тень от человека. И всегда говорила: «Главное, чтобы Польку никто не трогал».
Я отвернулась к окну. В марте, за пару месяцев до всего этого, мы случайно столкнулись с матерью у «Магнита». Я тогда торопилась, злилась на слякоть, а она стояла у кассы с пакетом молока и смотрела на меня виноватыми глазами. — Полина, ты куртку-то застегни, продует поясницу, — сказала она тогда совершенно обычным, домашним тоном. Эта фраза вывела меня из себя до дрожи. Я сухо кивнула и почти сбежала, оставив ее стоять у автоматических дверей. Какое ей дело до моей поясницы, если ей двадцать пять лет не было дела до моей жизни?
Дождавшись, пока тетя Галя уйдет, я вернулась в комнату. Серая папка все так же лежала на диване рядом с моим пальто.
В кармане пальто коротко завибрировал телефон. Звонил Денис, мой муж.
— Поль, ты как там? — его голос звучал по-деловому собранно, он всегда умел отключать эмоции в стрессовых ситуациях. — Я созвонился с ритуальщиками, завтра в одиннадцать забираем гроб. Ты документы на квартиру нашла? Нам в понедельник нужно хотя бы понимать, есть ли там долги по коммуналке.
— Ищу, — коротко ответила я. — Тут бардак.
— Давай, не раскисай. Я приеду через пару часов, помогу.
Я сбросила вызов, положила телефон на край стола и наконец развязала тесемки на серой папке. Внутри не было розового свидетельства о собственности. Там вообще не было ничего, похожего на документы на недвижимость. Только плотная стопка разнокалиберных бумаг: желтоватые больничные листы, сложенные вчетверо тетрадные страницы, какие-то бланки с выцветшими синими печатями.
Я достала верхний лист. Это была справка из травмпункта, датированная ноябрем двухтысячного года. «Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение головного мозга. Множественные гематомы лица и шеи». Пациент — Елена Николаевна Соколова. Моя мать.
Я моргнула, перечитала строчки еще раз. Взяла следующий лист. Февраль две тысячи первого. Мне тогда почти исполнилось семь. «Перелом двух ребер справа. Ушиб брюшной полости». Дыхание почему-то сбилось. Я положила бумаги на стол, резко встала и пошла на кухню. Взяла с раковины сухую губку для посуды, капнула на нее моющим средством из зеленой бутылки и начала яростно оттирать старое, пригоревшее пятно на эмалированной плите. Я терла его с такой силой, что губка начала крошиться в пальцах. Терла, пока не заболело запястье. Зачем я это делаю? Плита чистая. Пятно въелось намертво еще лет десять назад.
Бросив губку в раковину, я вернулась к столу. Может, я чего-то не понимаю? Может, она попадала в аварии?
Под медицинскими выписками лежал свернутый в трубочку плотный лист бумаги. Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. И несколько писем, написанных угловатым, резким почерком на тетрадных листах в клетку. Штемпели исправительной колонии строгого режима на конвертах. Я никогда не знала своего отца. Мать говорила, что он погиб до моего рождения. Бабушка вообще замолкала и крестилась, когда я спрашивала.
Я развернула первое письмо.
«Думаешь, спрятала ее у старой суки, и я не найду? Выйду — из-под земли достану. И тебя урою, и выродка твоего. Ты моя, Лена. До гроба моя. Если только пикнешь ментам, я сначала девку твою инвалидом сделаю, потом за тебя возьмусь».
В комнате внезапно стало катастрофически мало воздуха. Я осела на пол прямо там, где стояла, прижав спину к жесткой дверце комода.
В нос резко ударил запах старой бумаги, многолетней пыли и въевшегося в сами обои корвалола. Этот запах был таким густым, что казался почти осязаемым. За приоткрытой форточкой надрывно, с металлическим лязгом гудел мотор мусоровоза, сдающего назад в узком дворе хрущевки. Холодильник на кухне вибрировал, передавая мелкую, зудящую дрожь через тонкую стену прямо мне в позвоночник.
Я смотрела на свои ноги. На правом носке черной туфли образовалась крошечная, едва заметная потертость. Надо будет обязательно закрасить кремом, — подумала я с кристальной, пугающей ясностью. Купить черный крем в тюбике с губкой. Обязательно. Пальцы, сжимавшие конверты, онемели до ледяной, покалывающей боли. Во рту появился отчетливый металлический привкус, словно я прикусила язык до крови.
Все эти годы. Двадцать пять лет я считала ее кукушкой, променявшей дочь на свободу и мужиков. А она ни на что меня не меняла. Она просто осталась служить живым щитом. Она изолировала меня у бабушки, запретила звонить, приезжала как чужая тетка на пару часов в год, чтобы ни одна тварь из прошлой жизни не смогла отследить, где находится ее ребенок. Чтобы ее страх никогда не стал моим страхом.
На самом дне папки лежал рецептурный бланк, исписанный на обороте почерком матери. Датировано апрелем этого года. Прошлым месяцем.
— Он освобождается по УДО седьмого мая, — прочитала я вслух полушепотом. Слова падали в пустоту комнаты как камни. — Я не дам ему найти Полю. Если он придет сюда, я лучше сама сдохну, но адрес матери не выдам.
Она не стала ждать. Сердце просто не выдержало напряжения в ожидании этого мая. Обширный инфаркт, мгновенная смерть. Тетя Галя нашла ее на полу в прихожей — мать, видимо, прислушивалась к шагам на лестнице до самой последней секунды.
Она сдержала слово. Она умерла, так и не выдав меня.
Телефон на краю стола снова засветился — пришло сообщение от Дениса: «Нашел риэлтора, который специализируется на срочном выкупе. Завтра скину ему фото квартиры».
Я медленно поднялась с пола. Колени дрожали, мышцы казались ватными. Подошла к столу, собрала медицинские выписки, письма с зоны и справки из травмпункта обратно в аккуратную стопку. Положила их обратно в папку, затянула тесемки.
Я взяла телефон в руки, открыла диалог с мужем. Пальцы долго зависали над клавиатурой.
Я нажала на кнопку вызова.
— Да, Поль? — Денис ответил сразу.
— Мы не продаем квартиру, — мой голос прозвучал так ровно и глухо, словно принадлежал совершенно другому человеку. — Отменяй риэлтора.
— В смысле не продаем? Мы же обсуждали… Полина, это хрущевка на окраине, она будет только дешеветь, зачем она нам?
— Я сказала, мы не продаем квартиру. Я вступаю в наследство и оставляю ее. Все, Денис. Давай потом.
Я сбросила вызов, не дожидаясь его возмущенного ответа.
В квартире стояла абсолютная, звенящая тишина. Стопка медицинских выписок так и осталась лежать на старой клеенке в цветочек. Я долго смотрела на смазанную синюю печать больницы скорой помощи, просвечивающую сквозь тонкую бумагу.
Потом я поняла: я злилась не на мать. Я злилась на себя — за то, что все эти годы мне было так удобно и безопасно быть жертвой, даже не попытавшись задать ей хотя бы один настоящий вопрос.
Похожие истории, которые могут вам зайти:
— Ты слишком зациклилась на себе, — сказал муж и положил ключи на комод
— Ты когда переведёшь деньги, — раздалось в трубке. Тридцатилетний сын даже не стал здороваться
Девять лет я строила ей дачу. На юбилей она вручила мне унитазный ершик
Подписывайтесь, чтобы первыми читать новые рассказы