Лидия узнала обо всём в четверг. Не потому что четверг какой-то особенный день. Просто именно в четверг Глеб забрал из шкафа зимнюю куртку, хотя на дворе стоял август.
Она тогда ещё подумала: зачем? А потом увидела чемодан в прихожей. И переноску для кота.
– Ты куда это?
Глеб не посмотрел на неё. Застёгивал молнию на боковом кармане, сосредоточенно, будто разминировал что-то.
– Лид, я ухожу. Давно надо было поговорить, но я не знал, как начать.
Она села на табуретку в коридоре. Эту табуретку они купили на барахолке в первый год совместной жизни, за сто рублей, и Глеб ещё смеялся, что она скрипит, как дверь в фильме ужасов. Табуретка скрипнула и сейчас.
– К кому?
– Это не важно.
– Мне важно.
Глеб поставил чемодан у двери и наконец повернулся. Лицо у него было такое, будто он уже отрепетировал этот разговор. Глаза сухие, подбородок чуть вперёд.
– К Соне. Ты её не знаешь.
Лидия знала Соню. Вернее, видела один раз на корпоративе Глеба. Высокая, тёмные волосы до лопаток, смеялась громко и красиво. Лидия тогда ещё подумала: вот человек, которому легко даётся жизнь.
– Кота зачем берёшь?
Это был единственный вопрос, на который у неё хватило голоса. Не «почему», не «как давно», не «а одиннадцать лет наших куда». Про кота.
Рыжий Кузьма сидел в переноске и молчал. Обычно он орал при виде этой штуки так, что соседи стучали по батарее. А тут молчал. Будто тоже не понимал, что происходит.
– Он мой, – сказал Глеб. – Я его котёнком брал, помнишь.
Лидия помнила. Глеб принёс его с рынка, крошечного, рыжего, с чёрным пятном на левом ухе. Кузьма тогда помещался на ладони. А сейчас ему было девять лет, и весил он семь килограммов.
Дверь закрылась.
Лидия просидела на табуретке до темноты. Потом встала, включила свет в кухне и поставила чайник. Чайник был старый, с вмятиной на боку. Кузьма однажды скинул его со стола, ещё котёнком. Вмятина осталась, чайник тоже остался. А Кузьма нет.
Первую неделю Лидия ходила на работу, возвращалась, ужинала, ложилась спать. Всё как обычно. Только в квартире стало тихо. Раньше Кузьма встречал у двери, тёрся о ноги, потом бежал к миске и орал, пока не насыплешь корм. Теперь миска стояла пустая под батареей. Лидия убрала её на третий день, но потом достала обратно. Просто поставила. Пустую.
Соседка Тамара Петровна заметила первой.
Тамара Петровна жила этажом выше, ей было шестьдесят два, и она знала про всех в подъезде всё. Не из вредности. Из какого-то природного интереса к чужой жизни, который с годами перестал маскироваться под вежливость.
– Лидочка, а Глеб-то что, в командировке?
Это было в лифте. Лидия нажала кнопку третьего этажа и ответила:
– Ушёл.
– Куда ушёл?
– Совсем.
Тамара Петровна замолчала ровно на два этажа. Для неё это был рекорд.
– Кота-то хоть оставил?
– Забрал.
– Ну знаешь. Кота забрать. Это уже подлость.
Лидия почему-то улыбнулась. Впервые за неделю. Именно потому что Тамара Петровна сказала это так, будто уход от жены ещё можно как-то пережить, а вот кот – это уже за гранью.
Сентябрь навалился дождями. Лидия начала делать вещи, до которых раньше руки не доходили. Перекрасила стены в спальне. Выбросила продавленное кресло, в котором Глеб смотрел футбол. Купила новые шторы. Не потому что хотела стереть его из квартиры. Просто нужно было чем-то занять руки.
На работе никто не спрашивал. Коллеги видели, что обручальное кольцо исчезло, но молчали. Только Вероника из бухгалтерии однажды подошла в курилке и сказала:
– Если что, у меня есть хороший адвокат по разделу имущества.
– Спасибо. Нечего особо делить.
– Квартира?
– Моя. До брака покупала.
Вероника кивнула с таким видом, будто это единственная хорошая новость за весь год.
Лидия звонила Глебу один раз. Не про отношения. Про Кузьму.
– Как он?
– Нормально, – Глеб говорил быстро, приглушённо, будто кто-то стоял рядом. – Лид, мне неудобно сейчас.
– Просто скажи, ест нормально? Он же капризный с кормом.
– Ест. Всё, мне надо идти.
Он сбросил. Лидия посмотрела на телефон и подумала, что одиннадцать лет заканчиваются вот так: пятнадцать секунд разговора, и «мне надо идти».
Больше она не звонила.
Октябрь выдался холодный. Лидия привыкала к тишине. По вечерам включала телевизор просто ради звука. Иногда ловила себя на том, что опускает руку с дивана вниз, туда, где раньше спал Кузьма, свернувшись калачом у её ног. Пальцы касались пола, и она одёргивала руку.
Тамара Петровна заходила пить чай по средам. Это получилось само, без договорённости. Просто однажды она позвонила в дверь с банкой варенья, потом пришла ещё раз, и к третьей среде это уже стало ритуалом.
– Ты брошки мои видела? – Тамара Петровна раскладывала на столе коробку с бижутерией. Коробка была жестяная, из-под печенья. – Вот эту мне Павел Степанович дарил на двадцатилетие свадьбы. А вот эту я сама купила. После того как он умер. В память, что ли.
Лидия крутила в руках брошку в форме стрекозы. Камушки дешёвые, но красиво сидели.
– А вы сколько вместе прожили?
– Тридцать четыре года. И знаешь что? Он тоже уходил. На третьем году. К какой-то Люсе с завода.
– И вернулся?
– Через полгода. Пришёл с авоськой, в авоське торт. Стоит на пороге и говорит: «Тома, я дурак». Я говорю: «Знаю. Проходи».
Тамара Петровна рассмеялась. Смех у неё был такой, будто внутри что-то тёплое и тяжёлое одновременно.
– Но я тебе вот что скажу, Лидочка. Не каждый возвращается. И не каждого нужно ждать обратно.
Лидия кивнула. Она и не ждала. По крайней мере, так себе говорила.
В ноябре она записалась на курсы керамики. Не потому что мечтала лепить горшки. Просто увидела объявление в подъезде, и подумала: а почему нет? Руки будут заняты глиной. Это лучше, чем тянуться к телефону и проверять, не написал ли Глеб.
Он не писал. Зато написала его мать, Раиса Фёдоровна. Коротко: «Лида, мне стыдно за сына. Ты хорошая девочка. Держись». Лидия перечитала сообщение три раза. Ответила: «Спасибо, Раиса Фёдоровна. Я стараюсь». Потом стёрла слово «стараюсь» и написала «у меня всё нормально». Потом стёрла всё и написала просто: «Спасибо».
На курсах она сидела рядом с парнем лет двадцати пяти, Арсением, который лепил что-то огромное и бесформенное и каждый раз говорил: «Это концептуально». А напротив сидела женщина её возраста, Кира, молчаливая, с короткой стрижкой. Кира лепила миски. Аккуратные, ровные, одну за другой. Однажды Лидия спросила:
– Зачем тебе столько мисок?
– У меня три кошки. Каждой нужна своя.
– Три?
– Две были. Но потом подобрала третью на парковке у «Пятёрочки». Сидела под машиной, мокрая, орала. Ну и всё.
Лидия подумала про Кузьму. Как он орал, когда хотел есть. Как запрыгивал на стол и сбрасывал всё, что мешало ему лечь ровно посередине. Как мурчал по утрам, когда она чесала ему за ухом, ровно за левым, потому что правое он не давал трогать.
В горле стало тесно. Она вернулась к глине.
Это случилось в субботу, двадцать третьего ноября. Лидия пришла домой с рынка, поставила пакеты у двери и полезла за ключами. В сумке, как всегда, бардак: кошелёк, салфетки, зарядка, ключи где-то на дне.
И тут она услышала звук.
Негромкий, хриплый, требовательный.
Мяу.
Лидия замерла. Медленно повернула голову.
На коврике у двери сидел кот. Рыжий. С чёрным пятном на левом ухе. Худой, грязноватый, с каким-то репьём в хвосте. Но это был он.
Кузьма.
Он смотрел на неё снизу вверх и орал. Не жалобно, нет. Требовательно. Так, как орал всегда, когда она приходила домой и слишком долго возилась с ключами вместо того, чтобы идти к миске.
Лидия села на корточки прямо в коридоре, на холодном бетонном полу. Пакеты завалились набок, из одного выкатилось яблоко. Она протянула руку. Кузьма ткнулся лбом в её ладонь, потом в запястье, потом развернулся и боднул коленку.
– Кузьма, – сказала она. Голос сел. – Ты как тут?
Он не ответил. Конечно, не ответил. Вместо этого протиснулся между её ногами и пакетами, подошёл к двери квартиры и сел. Ждал, пока откроют.
Лидия наконец нашла ключи. Открыла дверь. Кузьма зашёл первый. Пошёл прямиком на кухню. Остановился у батареи, где стояла миска. Пустая миска, которую Лидия так и не убрала.
И заорал.
Она позвонила Глебу в тот же вечер. Он ответил не сразу.
– Лид, что случилось?
– Кузьма у меня.
Пауза.
– Что значит у тебя?
– Сидел на коврике у двери. Пришёл сам.
– Этого не может быть. Мы на другом конце города живём.
– Глеб, он здесь. Ест. Я ему открыла банку тунца, он съел и лёг на своё место у батареи.
Пауза длиннее.
– Он неделю назад пропал. Соня форточку оставила, он выскочил. Мы искали, объявления вешали.
– Ну вот. Нашёлся.
– Я заберу.
– Приезжай.
Она сказала это спокойно. Ровно. Положила трубку и посмотрела на Кузьму. Он лежал на боку, вытянув лапы, и мурчал. Такой звук, низкий, вибрирующий, от которого всё внутри расслабляется. Девять лет она засыпала под этот звук.
Глеб не приехал в тот вечер. Не приехал на следующий день. На третий день написал сообщение: «Лид, может, пусть пока у тебя побудет? Соня на него чихает, аллергия оказалась».
Лидия прочитала сообщение. Перечитала. Положила телефон экраном вниз.
Кузьма запрыгнул к ней на колени и ткнулся носом в подбородок. Нос был холодный и мокрый.
Тамара Петровна пришла в среду, как обычно. Увидела Кузьму и всплеснула руками.
– Батюшки! Вернулся?
– Сам пришёл. С другого конца города.
– Ну а я что говорила. Кот – животное умное. Он знает, где ему хорошо.
Она села за стол, и Кузьма тут же запрыгнул к ней на колени. Тамара Петровна погладила его и сказала тихо, будто не Лидии, а самой себе:
– Люди бы так умели. Понять, где тебе хорошо, и вернуться.
Лидия разлила чай. Достала печенье. Кузьма перебрался с колен Тамары Петровны на стол, чего делать было нельзя, но никто его не согнал.
За окном шёл снег. Первый в этом году. Мокрый, тяжёлый, он ложился на подоконник и тут же таял.
– Тамара Петровна, а ваш муж, когда вернулся тогда. Он правда изменился?
– Изменился, – Тамара Петровна подула на чай. – Торт стал приносить чаще.
Она засмеялась. Лидия тоже.
Глеб позвонил через две недели. Голос другой. Тише, медленнее. Без этой деловитой скороговорки, за которой прятался.
– Лид, как он?
– Хорошо. Поправился. Репей из хвоста вычесала.
– Ты к ветеринару его свози. Он на улице был, мало ли.
– Уже. Всё нормально. Блох потравила, прививку обновила.
Молчание. Лидия слышала, как он дышит в трубку.
– Лид.
– Что?
– Мне… Я просто хотел сказать.
– Не надо, Глеб.
– Что не надо?
– Того, что ты хочешь сказать. Не сейчас. Может, потом. Но не сейчас.
Он помолчал.
– Ладно.
– Ладно.
Лидия повесила трубку. Кузьма сидел на подоконнике и смотрел в окно. Снег всё шёл. Кот прижал уши, будто прислушивался к чему-то за стеклом. Потом отвернулся, спрыгнул, пошёл к миске.
Мир за окном делал своё. Снег падал. Люди шли по своим делам. Где-то на другом конце города Глеб стоял с телефоном в руке, а рядом, наверное, чихала Соня.
А здесь, в квартире на третьем этаже, было тепло. Скрипела старая табуретка. Пахло чаем и кошачьим кормом. На столе лежала глиняная миска, кривоватая, первая работа Лидии с курсов.
Кузьма доел, облизнулся и пошёл к батарее. Лёг на бок, вытянул лапы.
Замурчал.
В декабре Лидия купила вторую миску. Для себя. Глиняную, с курсов. Поставила рядом с кузьминой.
Кира с курсов как-то сказала ей: «Знаешь, в чём разница между людьми и кошками? Кошка не будет жить там, где ей плохо. У неё нет чувства долга. Нет ипотеки. Нет страха остаться одной. Она просто уходит туда, где лучше».
Лидия тогда ничего не ответила. Но вечером, когда Кузьма лежал у неё в ногах и мурчал, она подумала: а может, дело не в том, куда уходят. Дело в том, куда возвращаются.
Ей было тридцать девять лет. Квартира её. Работа стабильная. Руки пахнут глиной. В холодильнике суп и банка тунца. На коврике у двери рыжая шерсть, которую она больше не убирает сразу.
Кот на батарее. Чай в чайнике с вмятиной. Снег за окном.
Всё на месте.
Кузьма открыл один глаз, посмотрел на неё. Моргнул. И снова закрыл.
Этого было достаточно.
Спасибо, что дочитали до конца❤️