Во дворце Эдирне в покоях Эметуллах султан пахло ладаном и увядающими розами. Афифе, служанка, чьи руки помнили тепло молодости госпожи, сидела на низкой табуретке у изголовья. Свет единственной масляной лампы выхватывал из темноты восковое лицо Эметуллах Султан — лицо женщины, которая пережила гаремные заговоры, падения визирей и смерть супруга, маленьких внуков и собственного сына.
Старая валиде султан дышала тяжело, с хрипом. Афифе, желая успокоить ее последние минуты, прошептала:
— Валиде султан, вот бы увидеть вам сейчас маленького новорожденного шехзаде Мустафу.
Веки валиде Эметуллах султан дрогнули. Она медленно, с трудом повернула голову. Её глаза, еще недавно мутные, на мгновение стали острыми, как лезвие ятагана.
— Пусть его будущее будет светлым, — тихо ответила она, и добавила- Все они, эти прекрасные мальчики в золотых кафтанах, однажды идут одной дорогой. Либо их ноги касаются трона, либо их шеи касается шелковая тетива или Кафес. Жизнь научила всему. Одно радует, род Османов продолжается и будет вечно жить. Но, в этом мире выживает сильнейший и хитрый.
Эметуллах султан закрыла глаза. Скоро она увидит их всех — тех, кто уже заплатил эту цену.
Афифе поправила одеяло на иссохших ногах госпожи. В покоях было тихо, только дрова потрескивали в камине, да где-то далеко, за тремя стенами, слышался приглушённый шум дворца — вечного муравейника, который мог жить и без неё.
— Валиде султан... — голос Афифе дрогнул.
Эметуллах султан приоткрыла глаза. Странное дело — служанка не договорила, но старая валиде и так всё поняла. Она вдруг слабо, почти по-девичьи улыбнулась уголком губ.
— Ты думаешь, я жалею? — её голос был тих, но в нём звенела медь. — Нет, Афифе. Я благодарна этой жизни.
Она медленно, с трудом приподнялась на локте. Глаза, которые видели казни братьев, бунты янычар, смерть одного из сыновей и возвышение другого, сейчас смотрели куда-то сквозь стены гарема — в века.
— Была Кесем Султан — её имя шептали враги и славили поэты. Она правила империей как никто до неё... — Эметуллах султан перевела дыхание, и в тишине вдруг проступила странная гордость. — Но и я... Я, Эметуллах султан дважды становилась валиде. Дважды всесильная мать при живых падишахах-сыновьях.
Афифе опустила голову, понимая, что сейчас говорит не умирающая старуха, но сама история.
— Моё имя, — прошептала Эметуллах, — не сотрут дворцовые пыль и забвение. Их будут помнить века. Наравне с ней. Наравне с Кесем. Потому что мы — те женщины, которые держали этот мир на своих плечах, пока мужчины резали друг друга за трон.
Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Её пальцы, холодные и тонкие, нащупали руку Афифе.
— Не плачь. Я ухожу не побеждённой. Я ухожу так, как уходят легенды. С благодарностью за каждый прожитый день.
Дворец Топкапы
Служанка Михришах султан с покрасневшими от бессонницы глазами, вошла в покои Михришах и поклонилась. Сын Михришах, маленький шехзаде Мустафа, только что насытился молоком и теперь дремал на руках матери, доверчиво приоткрыв розовый рот.
— Госпожа... — голос служанки дрогнул. — Валиде Эметуллах Султан при смерти. И Бану Султан мы похоронили.
Она сделала паузу, собираясь с духом, а затем выпалила то, о чём шептались в коридорах гарема:
— Теперь главная в гареме — Только я.
Михришах медленно подняла взгляд. В нём не было ни испуга, ни показной скорби. Только спокойная, уверенная сила женщины, которая давно просчитала эту партию. Она чуть покачала сына на руках, любуясь его пухлой щечкой, и уголки её губ поползли вверх.
— Жаль, конечно, валиде султан, — промолвила она тихо, почти ласково. Её пальцы нежно погладили шёлковый чепец младенца. — Славная была женщина. Мудрая.
Она подняла глаза на служанку, и в этом взгляде блеснул холодный блеск стали.
— Но её эпоха прошла. Все эпохи проходят. Теперь в гареме будет другая весна.
Служанка улыбнувшись, сказала:
-Это будет Ваша весна, султанша.
В подтверждение её слов маленький Мустафа вздохнул во сне, и Михришах, наклонившись, поцеловала его в лоб.
Эдирне
В покоях было сумрачно и тихо. Тяжёлые портьеры на окнах почти не пропускали света — только тонкая золотая пыль танцевала в одном луче, пробившемся сквозь щель. Пахло иссохшими травами, миррой и чем-то неуловимо сладким — запахом уходящей жизни.
Султан Ахмед стоял у изголовья, прямой, как копьё. Его лицо, уже не молодое, отмеченное печатью власти, было белым, как бумага. Он не плакал — падишахи не плачут при слугах. Но его пальцы, сжатые в кулак, дрожали.
Хатидже Султан, его сестра, прижимала платок к губам, чтобы сдержать рыдания. Её плечи вздрагивали, но она держалась. Рядом с ней, чуть позади, стояла Афифе — верная Афифе, прослужившая госпоже сорок лет. Её лицо, изрезанное морщинами, было сухим. Казалось, она выплакала все слёзы ещё накануне.
Старая валиде Эметуллах султан лежала на высоких подушках. Она больше не металась. Лихорадка отступила, уступая место той страшной, прозрачной ясности, которая приходит перед самым концом. Глаза её — когда-то чёрные, как ночь, теперь выцвели до цвета старого серебра — медленно открылись.
— Ахмед, — голос её был шёпотом, но этот шёпот разнёсся по комнате.
Султан Ахмед наклонился ближе. Она смотрела на него с той строгой, требовательной любовью, которая всегда между ними была.
— Ты — тень Аллаха на земле, — сказала она. — Но тень не бывает жестокой без причины. Твоя сила не в количестве казнённых визирей. Твоя сила в том, сколько талантов ты удержишь рядом. Будь твёрд, но будь справедлив. И помни: мать советует, но править тебе одному.
Ахмед на мгновение зажмурился, сглатывая ком в горле.
— Я запомню, валиде, — тихо ответил он.
Эметуллах перевела взгляд на Хатидже. Губы её чуть дрогнули — женщина понимала женщину.
— Хатидже, дитя моё... Сердцу не прикажешь, я знаю. Но умом всегда на шаг опережай своё сердце. Будь сильной, ведь теперь весь гарем и мой благотворительный фонд лежит на твоих плечах.
Хатидже всхлипнула и упала на колени у кровати, прижимая тонкую, как птичья лапка, руку матери к своим губам.
— Матушка... не оставляйте нас...
Наконец, последний взгляд. Эметуллах султан посмотрела на Афифе. И здесь не нужны были громкие слова. Служанка рухнула на колени рядом с Хатидже.
— Афифе... — прошептала валиде. — Ты была мне сестрой, когда не было никого. Ты знаешь все тайны этого дворца. Держи их в своей груди, как держала всегда. И когда я уйду... живи. Не умирай вместе со мной.
Старая служанка беззвучно заплакала, уткнувшись в край парчового одеяла.
Эметуллах султан закрыла глаза. Её дыхание становилось всё реже, всё тише. Султан Ахмед совершил дуа — по обряду, Хатидже тихо рыдала, а Афифе так и осталась стоять на коленях, не поднимая головы.
А потом стало совсем тихо. И солнечный луч, пробившийся в комнату, вдруг показался ослепительно ярким — словно душа, уходя, на миг осветила всё вокруг.
— Отошла к милости Аллаха, — тихо сказал кто-то из слуг в дверях.
Султан Ахмед выпрямился. Его лицо окаменело. Он вышел из комнаты быстрым, чеканным шагом — падишах не может позволить себе слабости долго. Хатидже султан увели под руки. И только Афифе осталась сидеть у опустевшего изголовья, глядя на спокойное лицо той, кто была для неё целой эпохой.
Эпоха могущественной валиде Эметуллах султан закончилась. Она была второй султаншей после Кесем султан кто достиг могущества и также была валиде султан при двух своих сыновьях султанах.
Дворец Топкапы замер.
Чёрные флаги подняли над воротами Баб-ус-Селам ещё на рассвете, но теперь, когда из кареты, обитой тёмным бархатом, вынесли гроб, тишина стала иной — тягучей, почти осязаемой. Никто не кричал. Никто не смел плакать в голос без позволения. Но воздух дрожал от сдерживаемого горя.
Гроб, обёрнутый зелёным сукном с золотыми кистями — цветом пророка и знаком высокого сана — несли на плечах четверо самых старых, самых верных евнухов. Кызлар агасы, глава чёрных евнухов, шёл впереди, стуча длинным жезлом о мраморные плиты. Каждый удар отдавался в сердце: ушла… ушла… ушла…
Процессия вошла в ворота гарема — туда, где когда-то юная Эметуллах, трепеща, переступила порог наложницей. Теперь её несли как госпожу.
И тогда гарем разрыдался.
Сначала завыли калфы из прачечной, те, кого валиде когда-то пожалела и не прогнала за испорченное платье. Затем запричитали фаворитки из третьего двора — те, кому Эметуллах даровала положение, а не опалу. Глас вопля подхватили старые служанки, чьи морщинистые лица помнили её улыбку много десятилетий назад.
— Валиде Эметуллах султан!- кричала одна, раздирая ворот своего кафтана. — Зачем Вы оставили нас?!
— Кто теперь защитит нас от злых языков?! — вторила другая, падая на колени.
Даже женщины, которые тайно враждовали с покойной, сейчас вытирали глаза. Ибо в смерти великая валиде султан становилась больше, чем в жизни — она превращалась в легенду. А к легендам в Османской империи примешивали настоящие слёзы, даже если при жизни они проклинали её.
Гроб медленно плыл сквозь коридоры. Сквозь арки, под расписными потолками, мимо фонтанов, чей тихий шелест казался теперь траурной музыкой. Наложницы, стоя на коленях вдоль стен, касались лбами пола, когда процессия проходила мимо. Некоторые протягивали руки к гробу, словно надеясь коснуться его, получить последнее благословение.
У дверей своих покоев замерла Михришах султан с маленьким Мустафой на руках. Ребёнок не плакал. А Михришах, плотнее прижав сына к груди, чуть склонила голову.
В самом конце, припав к стене, стояла Афифе. Она не рыдала — её глаза были сухи. Она просто шла за своей госпожой последним земным путём, и каждый шаг по этим плитам отзывался болью в старых костях.
Гроб внесли в тронный зал гарема, где тело валиде султан должны были омыть и облачить в последние одежды. И когда двери закрылись, рыдания, наконец, прорвались наружу — свободные, громкие, безнадёжные.
Гарем опустел. Но дух Эметуллах султан, казалось, всё ещё витал под этими сводами, шепча: «Не плачьте. Я останусь с вами. В каждом вашем шаге, в каждом законе, что я установила, в каждом имени, что я сберегла».
Никто из этих женщин не знал будущего. Они рыдали искренне, потому что хоронили не просто валиде султан. Они хоронили эпоху, которая больше никогда не вернётся.
Стамбул замер.
От ворот дворца Топкапы до комплекса мечети Йени валиде в стамбульском районе Ускюдар, где должна была пройти заупокойная молитва, вдоль всей улицы стояли янычары с опущенными факелами и чёрными перьями на чалмах. Простой народ, согнанный глашатаями, молчал, прижимая руки к груди. Никто не смел нарушить тишину, когда из ворот вынесли гроб.
Гроб валиде Эметуллах султан был из тёмного, почти чёрного дерева, инкрустированный перламутром и бирюзой — цвета, которые она любила при жизни. Сверху покрывало покрывало из зелёного кадифе с вышитыми серебряной нитью сурами из Корана. На самом верху, на подушке из парчи, лежала её парадная чалма с огромным изумрудом — знаком власти валиде, которую больше никто не носил.
И когда носилки подняли, все увидели, КТО несёт тело.
Впереди, справа, под левым плечом гроба шёл Султан Ахмед. Он не надел парадных одежд — только простой тёмный кафтан без драгоценностей. На голове вместо тюрбана была белая аске — знак траура. Его лицо было спокойно, но в глазах, устремлённых прямо перед собой, стояла такая пустота, какую видели лишь однажды — когда хоронили его отца.
Позади султана, под заднюю часть гроба, встали рядом два молодых шехзаде.
Шехзаде Махмуд держался прямо, как свеча. Его лицо было сурово, на скулах ходили желваки. Он нёс свой край так, словно хотел доказать всем и себе, что достоин нести эту ношу.
Рядом с ним Шехзаде Осман — младше, тоньше костью, но с таким же огнём в глазах. Его губы беззвучно шевелились — он читал молитву на каждом шагу.
Их руки, привыкшие к рукоятям ятаганов и поводьям коней, сейчас сжимали полированное дерево. Их плечи, которым предстояло когда-то нести тяжесть целой империи, сейчас несли тяжесть уходящей души.
Процессия двинулась.
Шаг. Ещё шаг. Мерно, тяжело, как бьёт барабан смерти.
Впереди шли муллы с раскрытыми Коранами. За ними — визири в чёрных чалмах. Но все взгляды были прикованы к четырём фигурам, которые несли гроб.
Султан Ахмед III нёс мать. Шехзаде Махмуд и Шехзаде Осман несли бабушку.
Кто-то из простых женщин в толпе заплакал, увидев это:
— Смотрите! Сам падишах! Сам падишах несёт свою валиде! А с ним — львята! Его племянники!
Старый ветеран из янычар, стоявший в оцеплении, вытер слезу усом:
— Такое не каждый султан делает. Такое не каждый внук помнит. Благословенна та, кого несут такие мужчины.
Особенно тяжело приходилось шехзаде Осману. Улица пошла под уклон к мечети, и вес гроба перераспределился. Его лицо на миг исказилось — не от боли, от волнения. Но Махмуд, не оборачиваясь, тихо бросил брату:
- Держи, Осман. Она смотрит.
И Осман выпрямился. Он больше не показывал слабости.
Султан Ахмед шёл впереди, чувствуя спиной горячее дыхание племянников. Он знал: этот путь — не просто похороны. Это посвящение. Сегодня они несут свою бабушку. Завтра, возможно, им придётся нести друг друга — кто кого переживёт. Но сегодня они были едины. Одна кровь. Одна плоть. Одна ноша.
Колонна достигла мечети. У входа гроб опустили на специальный постамент. И здесь Султан Ахмед, нарушив протокол, повернулся к племянникам. Его рука легла на плечо Махмуда, потом на плечо Османа.
— Вы сегодня были мужчинами, — тихо сказал он. — Ваша бабушка валиде султан гордилась бы вами.
Махмуд опустил голову. Осман шмыгнул носом, как мальчишка, но сдержался.
А потом их развели — падишах молился отдельно, шехзаде отдельно. Но те, кто видел, как они несли гроб, долго ещё рассказывали об этом в стамбульских кофейнях.
«Султанша Эметуллах ушла, — говорили люди. — Но она ушла в таких руках, какие не у каждого падишаха бывают при жизни. Благословенна её память».