— Семь тысяч рублей за кубический метр навоза, Вадим, это не просто грабеж, это международный терроризм в масштабах одного садового товарищества, — Яна яростно оттирала от кухонного стола липкий след от пролитого дочерью варенья. — И ладно бы это был благородный конский круизный навоз, так нет же, обычный, от местной буренки, которая, судя по запаху, питалась исключительно старыми газетами.
Вадим, забившись в угол между холодильником и подоконником, задумчиво ковырял вилкой в тарелке с остывающей яичницей. На лбу у него читалась сложная гамма чувств, главными из которых были желание слиться с обоями и страх перед неминуемой поездкой на тридцать соток фамильного ада.
— Яна, ну мама же хотела как лучше, — пробормотал он, стараясь не смотреть жене в глаза. — Она говорит, земля на нашей горе истощилась. Ей нужен азот. И калий. Без них, говорит, кабачки будут похожи на сушеных головастиков.
— Если твоя мама еще раз решит обогатить мою землю азотом без моего ведома, я сама превращусь в химическое оружие, — пообещала Яна, бросая тряпку в раковину с таким звуком, будто это был вызов на дуэль. — Пятнадцать лет я высаживала эту альпийскую горку. Пятнадцать лет, Вадик! Я эти луковицы голландских тюльпанов «Черный попугай» выписывала через три почтовых перевода, караулила на почте, как дефицитную стенку «Хельга» в восьмидесятом году. И где они теперь? Под слоем удобрения от Марины Владиславовны?
Субботнее утро в начале июня задалось сразу с козырей. На календаре красовалось долгожданное лето, солнце припекало сквозь чисто вымытые окна типовой трешки так, словно звало на курорты Краснодарского края, но у Яны на душе скребли не просто кошки, а целые бенгальские тигры.
Причиной тому был вчерашний вечерний звонок от председателя дачного кооператива «Ветеран-3». Тот вежливо, но твердо поинтересовался, не собирается ли семья Яны открывать на своем участке животноводческую ферму, поскольку КамАЗ, груженный до краев самым пахучим веществом в мире, заблокировал проезд к участку ветеранов труда, а командует парадом пожилая дама в парадном кримпленовом костюме и садовых галошах.
— Яна, ну что ты сразу заводишься, — в кухню, шаркая тапками, вплыла пятнадцатилетняя Жанна. Ее лицо выражало глубокую скорбь по поводу существования этой вселенной в целом и утренних разговоров родителей в частности. — Подумаешь, навоз. Это естественная экосистема. Органическая жизнь. В Тиктоке все сейчас топят за экологичное фермерство.
— Жанна, — Яна строго посмотрела на дочь, чьи шорты больше напоминали широкий ремень, а футболка могла бы укрыть средних размеров палатку. — Если ты сейчас же не снимешь это безобразие и не наденешь нормальные джинсы, твое экологичное фермерство начнется прямо сегодня на прополке картошки у бабушки. Без телефона. И без интернета. Будешь общаться с природой посредством тяпки.
Жанна мгновенно оценила масштаб угрозы, схватила со стола кусок хлеба и испарилась в глубинах своей комнаты, забаррикадировавшись изнутри.
Вадим тем временем попытался незаметно проскользнуть в коридор, прижимая к боку автомобильные ключи. Но от взгляда Яны, которая тридцать лет отработала на госслужбе и видела людей насквозь еще до того, как они успевали поздороваться, уйти было невозможно.
— Куда? — лаконично спросила она.
— Так это... в гараж, Янусь. Надо масло проверить в ласточке. Да и свечи посмотреть...
— Свечи ты посмотришь в церкви, когда мы будем отмаливать мои погибшие пионы, — отрезала Яна. — Собирайся. Мы едем на дачу. И упаси тебя челночный бог, если твоя мама успела приложить руку к моему розарию «Пьер де Ронсар». Я за него отдала половину тринадцатой зарплаты, между прочим.
Дорога до дачи обычно занимала сорок минут, но сегодня каждая минута тянулась как резиновая подошва советских кед. Вадим крутил баранку их видавшей виды «Киа», стараясь дышать через раз. Рядом на пассажирском сиденье Яна напоминала грозовую тучу, готовую разразиться не просто дождем, а крупным градом со свистом.
На заднем сиденье Жанна, воткнув в уши беспроводные наушники, отрешенно смотрела в окно, периодически подергивая плечом в такт какой-то своей заунывной музыке. Напряжение в салоне можно было разливать по бутылкам и продавать как средство для снятия ржавчины.
— И главное, понимаешь, — не унималась Яна, хотя муж молчал уже километров пятнадцать. — Ключи! Откуда у нее ключи от калитки? Мы же меняли замок осенью. Специально, чтобы... ну, чтобы птицы не залетали.
— Мама сказала, что нашла старый комплект в кармане моего зимнего пуховика, — тихо, как нашкодивший первоклассник, пискнул Вадим.
— Твой зимний пуховик висит у нас в шкафу, Вадик! Она что, проводила у нас обыск, пока мы были на дне рождения у Смирновых? Она у нас как Штирлиц, только вместо рации у нее хозяйственная сумка на колесиках и пучок укропа для конспирации.
— Ну зачем ты так, — попытался заступиться за родительницу Вадим. — Мама просто заботливая. Она переживает, что у нас сорняки выше забора.
— У меня там не сорняки, а лаванда! Ла-ван-да! Из Прованса! Мне ее подруга из поездки привезла, три кустика в гидрогеле везла через две границы!
Когда машина наконец свернула на грунтовку садового товарищества, запах «органического фермерства» встретил их еще на дальних подступах. Он был густым, плотным и осязаемым, как туман над рекой в августе. Местные дачники, обычно чинно прогуливающиеся вдоль заборов в панамках, сегодня передвигались короткими перебежками, прижимая к носам носовые платки.
У ворот их участка Яна заставила Вадима затормозить так резко, что Жанна чуть не выронила телефон.
Картина, открывшаяся их взорам, могла бы послужить иллюстрацией к учебнику по тактическому захвату чужой территории. Посреди аккуратного газона, который Вадим каждые выходные подстригал с точностью швейцарского хронометра, возвышалась монументальная куча навоза. Она дымилась под утренним солнцем, заявляя о своих правах на эту землю.
Но это было полбеды. Настоящий шок ждал Яну чуть дальше.
Там, где еще в прошлые выходные нежно зеленели кусты редких хост, раскидывали свои кружевные листья астильбы и готовились к цветению коллекционные ирисы, зияла черная, свежеперекопанная пустота. Земля была перевернута с такой тщательностью, словно здесь искали как минимум библиотеку Ивана Грозного или клад Степана Разина.
Посреди этого аграрного пепелища с лопатой наперевес стояла Марина Владиславовна. На ней были надеты старые тренировочные штаны с вытянутыми коленями, мужская рубашка Вадима, списанная в утиль еще в прошлом веке, и огромные солнцезащитные очки, делавшие ее похожей на стрекозу-мутанта из советского мультфильма.
— О, приехали бездельники! — бодро провозгласила свекровь, завидев выходящую из машины Яну. — А я тут уже три часа копаюсь. Рук не чую! Земля у вас, Яночка, — просто срам. Сплошной песок да камни. Как вы тут вообще что-то выращивали? Одни лопухи какие-то сизые сидели да трава лохматая. Я ее всю выполола, в компост сложила. Теперь вот азотом заправим, и я тут огурчики посажу. Сорт «Мурашка». Очень хвалят на рынке.
Яна остановилась у забора. Воздуха в легких внезапно не хватило, хотя вокруг его было с избытком, пусть и специфического качества. В голове пронеслась знаменитая фраза из фильма: «Какая гадость эта ваша заливная рыба», но применительно к ситуации рыба казалась верхом изящества.
— Марина Владиславовна, — голос Яны прозвучал зловеще спокойно. — Вы перекопали мой цветник.
— Да какой это цветник, Яна! — свекровь махнула рукой, едва не задев лопатой куст смородины. — Трава какая-то заграничная, ни уму ни сердцу. Цветов нормальных нет. Вот у Капитолины с третьего участка — там да, там астры, георгины, издалека видать, что люди живут. А у тебя что? Мох какой-то японский. Я его еле выкорчевала, коренья глубокие, проросли, видать, от сырости.
— Это был не мох, — Яна сделала шаг вперед, Вадим инстинктивно пригнулся за ее спиной. — Это была мшанка шиловидная. Из питомника. Сто рублей за маленький горшочек. У меня там ковер был.
— Ну и дураки, что такие деньги за мох отдаете, — ничуть не смутилась Марина Владиславовна. — Нам этот навоз Михалыч по знакомству привез. Всего за семь тысяч. Вадик, сынок, иди сюда, бери тачку, надо до обеда половину кучи на грядки раскидать, а то солнце припечет, дышать нечем будет.
Битва за урожай началась без объявления войны.
Яна, решив действовать методами холодной дипломатии, ушла в дом, демонстративно гремя чашками на веранде. Вадим, разрывающийся между сыновним долгом и супружеским инстинктом самосохранения, понуро потащил тачку к куче. Жанна, оценив обстановку, забаррикадировалась на втором этаже дачного домика, заявив, что у нее «онлайн-лекция по саморазвитию» и вообще, запах органики нарушает ее ментальные границы.
Через час на веранде появился Вадим. Он был покрыт пылью, потом и стойким ароматом передового хозяйства.
— Янусь, ну ладно тебе. Мама ведь старенькая, она от чистого сердца. Она всю зиму эти семена огурцов в тряпочках на батарее проращивала.
— Вадик, — Яна налила в чашку холодный чай. — Твоя мама — не статс-дама при дворе, чтобы действовать от чистого сердца. Она действует из чувства глубокого противоречия. Она прекрасно знала, что этот цветник — моя единственная радость после пяти дней в отделе субсидий, где каждый второй посетитель пытается доказать, что он сирота при живых родителях. Она сделала это специально.
— Да ну что ты придумываешь! Зачем ей специально?
— Затем, что в прошлом году я отказалась сажать ее кабачки вместо моих петуний. И вот результат. Месть подают холодной, Вадик, но в данном случае ее подали теплой и в жидком виде от Михалыча.
В этот момент на веранду зашла сама виновница торжества. Марина Владиславовна победно несла в руках эмалированную миску, в которой лежало нечто, напоминающее сморщенные серые сухарики.
— Вот! — гордо объявила она, ставя миску на стол прямо перед носом у Яны. — Луковицы твои. Которые ты в землю закопала. Я их аккуратно вытащила. Они же гнилые все! Черные какие-то, страшные. Ты бы хоть проверяла, что тебе на рынке подсовывают. Я их на солнышке подсушу, может, осенью чеснок туда посадим. Чеснок — он от всех болезней помогает. Не то что твои поганки.
Яна посмотрела в миску. На дне лежали те самые голландские «Черные попугаи». Они не были гнилыми. Они просто имели специфический темный цвет шелухи, за что и ценились коллекционерами по всему миру.
— Это. Не. Чеснок, — по слогам произнесла Яна. — И они не гнилые.
— Да ладно тебе, Яна, я в огороде сорок лет, побольше твоего понимаю, — свекровь бесцеремонно уселась на стул и налила себе чаю из чужого заварника. — Вы, городские, только по журналам всё умеете. А как до дела дойдет — у вас земля пустая стоит. Вадик, ты почему навоз на картофельное поле не возишь? Я кому лопату дала?
Вадим тоскливо посмотрел на жену, потом на мать, вздохнул так, словно его отправляли на урановые рудники, и поплелся обратно на улицу.
— И вообще, — продолжала Марина Владиславовна, шумно прихлебывая чай. — Надо бы этот ваш забор деревянный снести. Совсем свет загораживает. Я вот думаю, надо сетку-рабицу натянуть. Тогда и соседские куры к нам заходить будут, землю клевать, червяков собирать. Опять же, польза.
Яна почувствовала, как внутри нее начинает закипать то самое чувство, которое обычно заставляло просителей в ее кабинете бледнеть и судорожно искать в сумках валидол. Это был предел. Пятнадцать лет терпения, выслушивания советов о том, как правильно варить супы и почему Вадику нужно носить шерстяные носки даже в июле, сошлись в одной точке — на куче навоза посреди ее любимого газона.
К обеду жара стала невыносимой. Аромат усадьбы достиг своего апогея, и даже пролетавшие мимо птицы, казалось, старались развить максимальную скорость, чтобы быстрее миновать участок номер 42.
Марина Владиславовна, устав от аграрных подвигов, прилегла отдохнуть на диванчике внизу. Вадим, обессиленный и пахнущий как передовой колхозник года, сидел на крыльце, уныло созерцая объемы невывезенного удобрения.
Яна вышла на крыльцо. На ней были надеты чистые джинсы, солнцезащитные очки и шляпа с широкими полями — та самая, которую она покупала для поездки в Анапу три года назад. В руках она держала небольшую кожаную сумочку.
— Вадим, — позвала она мужа.
— А? — отозвался тот, не поднимая головы. — Янусь, я сейчас еще две тачки отвезу, честно. Просто спину прихватило.
— Можешь не возить, — спокойно сказала Яна. — Мы уезжаем.
— Как уезжаем? А мама? А навоз?
— Мама остается здесь. Ей тут очень нравится. Земля, азот, Михалыч опять же рядом. А мы с тобой и Жанной едем в город. Точнее, сначала в торговый центр, мне нужно купить новые туфли взамен тех, что я безвозвратно испортила, наступив в твою «экологическую систему» у ворот. А потом мы едем в гости к моей маме. На все выходные.
Вадим подскочил как ужаленный:
— К твоей маме? В Коломну? Но мы же не предупреждали! И... как я маму тут одну оставлю? У нее же ключей от дома нет, я их в карман убрал!
— Вот и отлично, — улыбнулась Яна, и в этой улыбке было столько нежности, сколько бывает у хирурга перед сложной, но необходимой ампутацией. — Дом закрыт. Веранда открыта, там есть диван и старое одеяло. Вода в колодце. Навоз на газоне. Лопата в руках. Ей некогда будет скучать, у нее впереди грандиозный план по высадке огурцов «Мурашка».
— Яна, это жестоко! — прошептал Вадим, озираясь на окна дома. — Она же устроит скандал. Она же мне всю плешь проест!
— Не проест, если ты выключишь телефон, — резонно заметила Яна. — Жанна! Спускайся, мы уезжаем!
Дочь выскочила со второго этажа со скоростью звука, неся под мышкой рюкзак. Идея провести выходные вдали от филиала скотного двора показалась ей настолько привлекательной, что она даже забыла про свои ментальные границы.
Марина Владиславовна, разбуженная шумом, показалась в дверях веранды как раз в тот момент, когда Яна уже садилась в машину.
— Это что еще за бунт на корабле? — закричала свекровь, размахивая очками. — Вадик! Куда вы? А работать кто будет? Тут работы на три дня! Земля сохнет!
Вадим, зажатый между двумя огнями, судорожно пытался завести мотор. Машина, как назло, зачихала, но под строгим взглядом Яны мгновенно одумалась и ровно заурчала.
— До свидания, Марина Владиславовна! — помахала рукой Яна из окна. — Ключи от калитки мы забираем. А то мало ли, вдруг к вам воры полезут, навоз украдут. Семь тысяч рублей на дороге не валяются! Наслаждайтесь природой!
Машина резко тронулась с места, оставив позади клубы пыли и фигуру свекрови, которая что-то яростно кричала вслед, потрясая эмалированной миской с голландскими тюльпанами.
Всю дорогу до города в машине стояла тишина, но это была уже другая тишина — победная, сытая и пахнущая кондиционером. Вадим поглядывал на жену с легким ужасом и глубоким уважением. Он впервые за пятнадцать лет брака понял, что у его тихой и исполнительной Яночки, оказывается, есть характер, способный противостоять даже такому тяжелому танку, как Марина Владиславовна.
— Янусь, — осторожно нарушил молчание Вадим, когда они уже подъезжали к кольцевой. — А как же дача? Ей же там действительно одной... ну, неудобно. Ни телевизора, ни радио.
— Ничего, — отозвалась Яна, глядя в боковое зеркало. — Радио ей заменит кукушка. А телевизор — Михалыч, если снова на своем КамАЗе приедет. Заодно подумает, стоит ли хозяйничать там, где ее не просят.
Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Конечно, цветник было безумно жалко. Пятнадцать лет труда пошли под нож ради мифических огурцов. Но Яна знала одну простую истину, которую за годы работы в отделе субсидий усвоила назубок: если вовремя не выставить нарушителю жесткий счет, он решит, что услуга была бесплатной.
Вечер прошел на удивление мирно. Коломна встретила их тишиной, тещиными пирожками с яблоками и полным отсутствием разговоров об азоте и калии. Вадим, правда, каждые полчаса проверял телефон, но тот упорно молчал — Яна лично проследила, чтобы муж внес номер мамы в список «не беспокоить» до понедельника.
В понедельник утром Яна пришла на работу в отличном расположении духа. Коллеги по отделу даже удивились: обычно после выходных на даче все возвращались с сорванными спинами и черными от земли ногтями, а Яна выглядела так, словно посетила спа-салон премиум-класса.
— Ну как съездила, Яночка? — поинтересовалась соседка по кабинету, раскладывая папки. — Посадила что-нибудь?
— О да, — улыбнулась Яна, включая компьютер. — Посадила. На место одного очень самоуверенного агронома.
Телефон на столе зазвонил ровно в девять ноль-ноль. На экране высветился номер Вадима. Яна вздохнула, приготовившись выслушать отчет о масштабах разрушений и маминых обидах, но голос мужа в трубке звучал как-то странно. В нем не было привычной покаянной нотки. Напротив, Вадим говорил быстро, шепотом и явно откуда-то из укрытия.
— Яна, тут такое дело... — зашептал он. — Мама... она не в городе. И на даче ее нет. Сосед позвонил, говорит, видел, как она вчера вечером уезжала на машине Михалыча. И, Яна... она забрала не только свои огурцы.
Яна нахмурилась, чувствуя, как предчувствие чего-то монументального начинает шевелиться в груди.
— И что она еще забрала, Вадик?
— Она переписала наш участок на себя. Точнее, заявила председателю, что у нее есть старая дарственная от дедушки, о которой мы не знали. И сейчас в правлении кооператива идет настоящий штурм с привлечением полиции.
— Вадим, повтори еще раз, только внятно и без этих твоих трагических придыханий, — Яна покрепче прижала трубку к уху, свободной рукой решительно отодвигая в сторону годовой отчет по субсидиям. — Какая еще дарственная? Какая полиция? Наш участок приватизирован десять лет назад, у меня в шкафу под постельным бельем лежит свидетельство с гербовой печатью!
— Яна, я сам ничего не понимаю! — голос Вадима из трубки доносился глухо, со странным металлическим эхо, будто он вещал изнутри цистерны. — Председатель кричит, мама машет какой-то пожелтевшей бумагой сорок восьмого года, а Михалыч перегородил въезд в правление своим трактором и никого не выпускает. Тут наряд вызвали, говорят, пахнет захватом власти в особо малых размерах!
— Пахнет там совершенно другим, Вадик, и мы оба знаем, чем именно, — отрезала Яна. — Жди меня у ворот кооператива через час. И не вздумай подписывать никакие бумаги, даже если тебе предложат бесплатный годовой запас огурцов.
Она с грохотом опустила трубку на аппарат. Соседка по кабинету сочувственно вздохнула и пододвинула к Яне чашку с ромашковым чаем:
— Опять семейные ценности атаковали?
— Хуже, — Яна уже застегивала замок на сумке, попутно проверяя наличие паспорта. — Семейные ценности решили экспроприировать мою законную недвижимость. Пойду оформлять отгул по семейным обстоятельствам, иначе эти обстоятельства оформят меня в сумасшедший дом.
Дорога до «Ветерана-3» в понедельник днем была пустой, но Яна мчалась так, словно участвовала в ралли «Париж — Дакар». В голове крутились мысли одна колоритнее другой. Тридцать соток земли, доставшиеся им от покойного свекра, всегда были предметом тихой гордости. Яна вложила туда не только половину своей жизни, но и всю душу, аккуратно высаживая каждый кустик и воюя со снытью. И вот теперь на эту территорию претендует кримпленовая гвардия в лице Марины Владиславовны.
Возле здания правления, которое представляло собой покосившийся деревянный сруб под ржавой вывеской, кипели страсти шекспировского масштаба.
В центре живого кольца из любопытствующих дачников стоял милицейский «УАЗик». Молодой сержант с бледным лицом и блокнотом в руках тщетно пытался перекричать Марину Владиславовну. Свекровь, одетая в свое лучшее парадное платье в крупный горох и те самые садовые галоши, победоносно трясла над головой свернутым в трубочку документом.
— Это историческая справедливость! — вещала она на весь кооператив, как Ленин с броневика. — Мой отец, ветеран труда и почетный калильщик шестого разряда, получил этот надел, когда вы, молодой человек, еще в проекте не значились! А эти... городские коммерсанты... — она ткнула пальцем в сторону Вадима, который уныло сидел на бревнышке, обхватив голову руками, — ...устроили тут лавандовые поля! Траву заморскую садят, продовольственную программу страны срывают!
— Гражданка, успокойтесь, — умоляющим тоном произнес сержант, вытирая пот со лбу. — Мы не занимаемся земельными спорами. Нам поступил сигнал, что гражданин на тракторе заблокировал выезд спецтранспорта.
Рядом с трактором, сияя белозубой улыбкой и благоухая свежим перегаром, подпирал забор Михалыч. Ему явно нравилось быть частью исторического процесса.
— Всем стоять, работает земельный комитет! — громко объявила Яна, выходя из машины и захлопывая дверь с таким стуком, что все присутствующие мгновенно притихли. Даже Михалыч подобрался и выплюнул травинку.
Яна подошла к свекрови летящей походкой заправского ревизора. Вадим при виде жены робко приподнялся с бревна, но под ее взглядом тут же сел обратно.
— Ну, здравствуйте, Марина Владиславовна, — ласково, как тяжелобольной, сказала Яна. — Показывайте вашу грамоту. Что там у вас? Указ Екатерины Второй на владение подмосковными болотами?
— Ты мне зубы не заговаривай, Яна! — свекровь прижала бумагу к груди, как партизан знамя. — Вот! Решение исполкома от сорок восьмого года! На имя моего папы! Земля выделена под садоводство. А то, что вы там десять лет назад какую-то бумажку в МФЦ напечатали — так это филькина грамота! Вадик, скажи ей!
Вадим только издал неопределенный звук, похожий на писк придавленного шланга.
— Сержант, — Яна повернулась к представителю закона, проигнорировав выпад свекрови. — Вот мое удостоверение личности. Вот копия выписки из Единого государственного реестра недвижимости. Участок номер 42 принадлежит моему мужу на правах дарения от его отца, оформленного по всем законам Российской Федерации в 2016 году. Марина Владиславовна имеет право на этот участок примерно такое же, как я — на британский престол. То есть никакого.
Пожилой председатель кооператива, Иваныч, робко высунулся из окна правления:
— Яночка, понимаешь, она мне эту бумагу сорок восьмого года под нос сунула, кричит, что в суд подаст на правление за незаконную перерегистрацию. А у меня отчетность, у меня давление...
— Иваныч, давление у вас поднимется, если я подам на вас в суд за пособничество в самоуправстве, — спокойно парировала Яна. — А теперь, Марина Владиславовна, давайте разберемся по-семейному. Без полиции. Сержант, вы свободны, трактор сейчас отъедет. Михалыч, если через две минуты твоя колымага не освободит проезд, я лично позвоню твоему начальнику базы и расскажу, куда ушли три куба щебня, предназначенные для ремонта центральной аллеи.
Михалыч моментально растерял весь свой революционный задор, прыгнул в кабину и с грохотом убрался восвояси, обдав правление облаком сизого дыма. Сержант, радостно перекрестившись в кармане, поспешил ретироваться следом.
Дачники, поняв, что шоу подошло к концу, начали неохотно расходиться по своим участкам, разочарованно переговариваясь.
В кабинете председателя остались четверо: Иваныч, Яна, надутая как мышь на крупу Марина Владиславовна и Вадим, который пытался притвориться деталью интерьера.
Яна взяла со стола пожелтевший лист, который свекровь наконец соизволила выпустить из рук, и внимательно изучила его сквозь очки для чтения. На лице ее медленно проступала ироническая улыбка.
— Марина Владиславовна, — мягко произнесла Яна. — Вы этот документ где нашли?
— В пуховике у Вадика! — гордо заявила та. — Он зимой куртку старую привез на выброс, а я карманы проверяла перед стиркой. Гляжу — документ! С печатями!
— Понятно. Карманный архив, — Яна покачала головой. — Так вот, уважаемая вы наша агроном-налетчик. Посмотрите внимательно на кадастровый номер, указанный в верхнем углу. И на план-схему, если вы, конечно, в ней что-то понимаете без очков.
— А что там понимать? Участок сорок два!
— Участок сорок два, — согласилась Яна. — Только в сорок восьмом году нумерация шла с другого конца товарищества. Этот документ выдан на болотистый клин у самого оврага, где сейчас свалка строительного мусора и правленческий туалет. Хотите восстановить историческую справедливость? Пожалуйста. Забирайте лопату, Михалыча, навоз — и идите копать огурцы прямо за туалетом. Там, говорят, почва особенно плодородная, азота столько, что ваши «Мурашки» вырастут размером с хорошую дыню.
В кабинете повисла мертвая тишина. Иваныч тихонько хмыкнул в кулак, Вадим зажмурился, ожидая взрыва, а Марина Владиславовна медленно поменяла цвет лица с победно-красного на растерянно-серый.
— Как... у оврага? — пробормотала она. — Но дед же всегда говорил, что на горе...
— На горе дед участок купил уже в семидесятых, совсем у другого человека, — добила Яна, аккуратно складывая бумагу вчетверо и возвращая ее свекрови. — А этот документ — просто семейная реликвия. Можете в рамочку вставить и на стену повесить. В своей городской квартире.
Свекровь тяжело задышала, ее губы задрожали, и на секунду Яне даже показалось, что сейчас начнется великий плач Ярославны по утраченным иллюзиям. Но Марина Владиславовна была женщиной старой закалки. Из боевого режима она мгновенно переключилась в режим «жертвы семейного деспотизма».
— Вот так значит, да? — она поднялась со стула, поправляя сумку. — Собственную мать... на помойку... к оврагу посылают. Вадик, сынок, и ты молчишь? Ты смотришь, как твоя жена измывается над пожилым человеком, который тебе жизнь отдал? Который тебе в детстве гланды вырезал и на море возил в лагерь «Орленок»?
— Мама, ну причем тут гланды... — тоскливо отозвался Вадим.
— При всем! — отрезала свекровь, направляясь к выходу. — Нога моя больше не ступит на вашу лавандовую каторгу! Выращивайте свой мох, кормите им своих червей заграничных! А когда зимой придете ко мне за солеными огурчиками — я вам кукиш покажу! Натуральный, отечественный! Без всякого азота!
Она с гордостью захлопнула за собой дверь правления. На улице послышался решительный стук галош по гравию.
Когда они вернулись на свой участок, июньское солнце уже стояло в зените. Куча навоза посреди газона по-прежнему возвышалась монументом человеческому упрямству, но теперь она уже не казалась Яне символом катастрофы. Это был просто тактический трофей.
Вадим стоял посреди разоренного цветника, виновато переминаясь с ноги на ногу.
— Янусь... Ты прости меня. Я обалдуй. Надо было сразу маму остановить, еще когда она про КамАЗ заикнулась.
Яна подошла к нему, критически осмотрела черную перекопанную землю, где сиротливо белели выкопанные луковицы «Черных попугаев», и вздохнула.
— Ладно, Вадик. С матерью твоей мы вопрос закрыли, надеюсь, до осени у нее амнезия на дачные вопросы продлится. Но огурцы ее «Мурашка» нам все-таки придется посадить.
— Зачем? — удивился муж. — Ты же их терпеть не можешь.
— Затем, что земля уже перекопана, калий внесен, а если мы ничего туда не посадим, твоя мама решит, что победила она. А так — мы вырастим эти несчастные огурцы, закатаем в банки и подарим ей на Новый год. С надписью: «Из Прованса с любовью».
Вадим неожиданно рассмеялся, обнял жену за плечи и поцеловал в макушку:
— Ты у меня мировая женщина, Янка. Настоящий министр обороны семейного масштаба.
— Ладно, подлиза, бери тачку, — улыбнулась Яна, аккуратно собирая драгоценные голландские луковицы обратно в миску. — Надо этот «международный терроризм» Михалыча распределить по дальним грядкам, пока соседи на нас санэпидемстанцию не натравили. А осенью мы здесь такой розарий разобьем, что никакая рабица не понадобится.
Жизнь на даче постепенно возвращалась в свое привычное, мирное русло. Конфликт поколений, замешанный на кубическом метре навоза и старых амбициях, угас, оставив после себя чистый воздух, перекопанную землю и твердую уверенность в том, что на тридцати сотках Яны порядок будет идеальным. И никакие «Мурашки» этого не изменят.